Ставка на ненависть

      Их странные, жестокие отношения стали чем-то вроде погоды в Хогвартсе — непредсказуемым, но постоянным фоном. Если раньше студенты ждали ссор, то теперь с затаённым дыханием ждали намёков на их следующую тайную встречу. А ставки... Ставки стали сложнее, изощрённее и охватили даже тех, кто должен был бы это пресекать. Именно в такой атмосфере всеобщего помешательства очередная "случайная" встреча произошла в каморке для мётел — месте, где воздух пропах деревом, потом и смутной надеждой на уединение, которое никогда не наступало.              Гермиона зашла сюда, чтобы вернуть метлу, которую одолжила у мадам Трюк для небольшого эксперимента. В тесном, пропахшем деревом и полировкой помещении было темно и душно. И, конечно, он был там.              Драко стоял, прислонившись к стеллажу, и смотрел на неё с тем знакомым, хищным ожиданием.              — Учишься балету, Грейнджер? — сказал он ей ехидно.              — Учусь летать, в отличие от некоторых, кто парит лишь в своих иллюзиях о величии, — бросила она, пытаясь пройти мимо.              Он преградил ей путь.              — Учишься? Сомневаюсь. Для этого нужна смелость, а не зазубренные страницы из учебника.              Он прижал её к холодной каменной стене, его руки грубо обхватили её бёдра. Не было прелюдий. Не было слов. Он расстегнул её маггловские джинсы, а свои брюки — спустил достаточно, чтобы войти в неё. Резко, глубоко, заставив её вскрикнуть и вцепиться в его плечи.              — Тише, — прошипел он, двигаясь в ней с жестокой, размеренной силой. — Кто-то может услышать, как знаменитая всезнайка Грейнджер получает по заслугам.              — Я... ненавижу... тебя... — выдыхала она, но её бёдра предательски встречали его толчки. Её тело, вопреки воле, отзывалось на эту грубость, на эту боль.              — Знаю, — он усмехнулся, и его пальцы впились в её кожу, оставляя синяки. — Но твоё тело... твоё тело обожает, когда с ним обращаются, как с грязной шлюхой. Докажи, что я не прав. Скажи, чтобы я остановился.              Она стиснула зубы, отворачиваясь. Она не могла сказать это. Потому что она не хотела, чтобы он останавливался. Это было самым отвратительным признанием.              — Блядь, твоя пизда такая тугая и горячая, — вырвалось у него, голос сдавлен от напряжения. — Идеальная.              — Твой хер... тоже... ничего, — с трудом выдавила она, ее лицо было прижато к его плечу. — Ах... Раньше я думала... думала, своим высокомерным поведением ты компенсируешь... что-то...              Его ритм сбился на секунду, и он проник в неё ещё глубже, заставив её взвыть. Он чувствовал её отклик, её внутреннюю дрожь, и это злило его ещё сильнее. Он ускорился, его движения стали почти яростными, целенаправленно выискивая ту точку внутри неё, которая заставит её сломаться.              — Заткнись, — рыкнул он. — Просто... заткнись и кончай. Кончи для меня, — приказал он ей на ухо, его голос был хриплым и властным. — Кончи, тварь. Я приказываю.              И она не выдержала. Волна удовольствия накатила на нее, смывая ярость, стыд и все мысли, оставляя только белое, оглушительное ничто. Она закусила губу, чтобы не закричать, её тело затряслось в немом рыдании.              Спустя несколько толчков он последовал за ней, и с низким, торжествующим рыком кончил сам, глубоко внутри неё, запечатывая своё превосходство в этом извращённом споре.              Они замерли, тяжело дыша, всё ещё соединённые, оба покрытые испариной, с растрёпанными волосами и разгорячённой кожей. Наступила тишина, нарушаемая только их прерывистыми вздохами. Ярость уступила место тяжёлому, неловкому осознанию произошедшего.              Он медленно отпустил её, и она, пошатываясь, прислонилась к стене, стараясь не смотреть на него. Теперь в комнате витало новое напряжение — стыд, смущение и невысказанная, запретная интимность того, что только что произошло.              — Доволен, Малфой? — её голос дрожал, но она пыталась вложить в него как можно больше презрения. — Получил то, чего хотел?              Он поправил мантию, его лицо снова стало маской холодного высокомерия, но в глазах ещё плясали остатки только что пережитой бури.              — Я получил то, что ты всегда хотела мне дать, Грейнджер. Просто наконец-то перестала лицемерить. — Он отступил, поправляя одежду, смотря на неё с тем же ледяным презрением. — Никогда не сомневайся во мне, Грейнджер. Я всегда добиваюсь своего.              Он вышел, оставив её одну в темноте, дрожащую, липкую и переполненную отвращением к себе. Она ненавидела его. Но в этот момент она ненавидела себя ещё сильнее.              Их следующая встреча произошла в кабинете прорицаний. Гермиона пришла сюда в отчаянии — ей нужно было уединение, место, где её никто не найдёт. Но он нашёл. Впрочем, как и всегда.              Кабинет был пуст, пах свечным воском, пылью и приторной сладостью ароматических палочек, которые Сивилла Трелони использовала для «настройки на астральный план». Гермиона с отвращением смотрела на хрустальные шары, в которых видела лишь запылённое стекло, и на разбросанные карты Таро.              Дверь скрипнула. Она обернулась. На пороге стоял он.       — Бежишь от себя, Грейнджер? — спросил он, оглядывая комнату с тем же пренебрежением, что и она. — Ищешь ответы в этом балагане? Напрасно. Единственное стоящее предсказание здесь — это то, что твоё будущее — это я.              — Оставь меня в покое, Малфой, — она повернулась к нему спиной, скрестив руки на груди. — Я пришла сюда, чтобы не видеть того, что меня раздражает.              — И как успехи? — он сделал несколько шагов вглубь комнаты, его ботинки глухо стучали по полу. — Нашла утешение в этой ереси? Может, великая Сивилла предсказала тебе блестящее будущее в качестве моего личного развлечения?              Она резко обернулась, её глаза полыхали.       — Не знаю, что я ненавижу больше, — прошипела она, — тебя или эти прорицания! Это даже не наука! Это собрание двусмысленных фраз и дешёвых трюков для впечатлительных умов!              Её слова, полные искреннего презрения к предмету, казалось, разозлили его ещё сильнее. Её ярость была направлена не на него, и это было невыносимо. Ему нужен был её огонь, вся её ненависть, обращённая исключительно на него.              — О, — он медленно приблизился, его взгляд скользнул по её разгорячённому лицу. — Так ты признаёшь, что есть что-то, что ты ненавидишь так же сильно, как меня? Мне это льстит, Грейнджер. Почти.              Он толкнул её на груду бархатных подушек, пахнущих старостью и ладаном. На этот раз он был медленнее, более методичен в своём унижении. Он раздевал её, его руки скользили по её коже, оставляя мурашки, а его слова резали, как лезвие.              — Такая умная... такая гордая... — он шептал, целуя её грудь, но поцелуй был похож на укус. — Презираешь всё иррациональное... а сама вся дрожишь, как последняя шлюха. Скажи, Грейнджер, в каких учебниках ты вычитала, как правильно стонать, когда тебя трахают среди этого «ненаучного барахла»?              Он вошёл в неё, и на этот раз это было медленное, почти невыносимое проникновение. Он смотрел ей в глаза, наблюдая, как боль, гнев и стыд борются в них с тем тёмным, животным откликом, который он в ней вызывал.              — Прекрати... — прошептала она, отворачиваясь к груде подушек, но её тело выгнулось навстречу, предавая её.       — Говоришь, что не веришь в Прорицания, но я видел в хрустальном шаре, что на следующей неделе ты будешь кричать подо мной еще громче, — он усмехнулся и начал двигаться, задавая мучительный, неспешный ритм. Он доводил её до грани, почти до оргазма, а затем останавливался, заставляя её стонать от разочарования и ярости.              — Прошу... — сорвалось с её губ в какой-то момент, и он застыл, его глаза вспыхнули триумфом.       — Просишь что, грязнокровка? — он насмешливо поднял бровь. — Говори чётче. Здесь, в этом «ненаучном» месте, слова имеют вес.       — ...продолжай, — выдохнула она, ненавидя себя за каждую произнесённую букву, за то, что он заставил её просить в этом логове всего, что она презирала.              Он удовлетворил её просьбу, но теперь его движения стали жёсткими, почти карающими, как будто наказывая её за эту слабость. И снова, против её воли, волна накрыла её, сотрясая её тело конвульсиями, в которых смешались боль, унижение и невыносимое наслаждение. Он последовал за ней с тихим, сдавленным стоном, больше похожим на крик ярости, эхом, разнёсшимся под астрономическим куполом.              Они лежали среди разбросанных подушек и карт Таро, тяжело дыша. Он поднялся, его взгляд упал на карту, прилипшую к его локтю — «Повешенный». Он с отвращением стряхнул её.              — Видишь? — он хрипло произнёс, поправляя одежду. — Никакого великого пророчества. Только грязь. Как и между нами.              Он ушёл, оставив её лежать среди символов судьбы, которую она отвергала, и чувствуя себя более потерянной, чем любой из тех, кто искал ответы в хрустальных шарах.              А в это самое время по всему Хогвартсу, от гриффиндорской гостиной до слизеринских подземелий, рождалось единственное настоящее пророчество, способное предсказать их следующее движение, — и заключалось оно в бегущих строках коэффициентов и шелесте галлеонов.              Ибо пока они предавались своим яростным встречам, азарт вокруг них достиг невиданных масштабов. «Близнецовская Книга Ставок» и Забини, объединив усилия, создали «Единую Букмекерскую Палату Хогвартса». Теперь ставки принимались не только на сами столкновения, но и на их последствия.              • «Следующая локация»: Ставки на место их следующей встречи. Классика вроде каморки для мётел (х2) или кабинета прорицаний (х3) уже никого не удивляла. Теперь фаворитами стали: «Кухня (прямо за спинами у домовых эльфов, х4)», и настоящий джекпот — «Кабинет директора» (х50).       Но настоящей сенсацией стала новая, невероятно дерзкая и рискованная позиция, предложенная Забини после того, как Драко проговорился о предстоящей вынужденной поездке домой:       «Кабинет Люциуса Малфоя в Малфой-мэноре (прямо на его же письменном столе, х100)».              Эта ставка считалась чистой воды безумием. Но тот, кто видел, с каким яростным упорством эта парочка находила самые невозможные места для своих схваток, тайком надеялся на чудо. Сам Забини, запуская этот вариант, скептически хмыкнул, но пару галлеонов всё-таки поставил — на всякий случай.       • «Визуальные последствия»: Ставки на то, у кого будет больше заметных следов. Гермиона, как правило, была фаворитом. Но появилась и новая, рисковая категория: «Чей засос заметит первым профессор Снейп (Гермионы — х2, Драко — х5)».       • «Эмоциональный окрас»: Самая рискованная и дорогая ставка. Помимо классики, добавились: «Ненависть с элементами ревности к Виктору Краму (х7)» и даже «Случайная забота (например, он набросит на неё мантию после рандеву, или она инстинктивно поправит его галстук, х25)».       • «Длительность акта»: Самый пикантный тотализатор. Шкала расширилась и теперь включала как унизительные, так и фантастические варианты: «Быстрее, чем путешествие сквозь каминную сеть с неправильно названным местом назначения» (х1.5). «Дольше, чем заседание Визенгамота (с обязательным перерывом на взаимные оскорбления, х8)». И легендарный, фантастический «Дольше, чем лекция профессора Бинса о Гоблинских Восстаниях (х30)», но, тем не менее, находились отчаянные смельчаки, готовые сделать ставку и на это.       • Новая категория: «Проявления на публике»: Ставки на то, кто из них первым проговорится или выдаст себя на людях.       «Она назовёт его «Драко» в сердцах при свидетелях (х8)»       «Он инстинктивно потянется к ней, когда она поскользнётся на лестнице (х12)»       «Кто-то из них появится на уроке в явно не своей вещи (её волос на его мантии, х7; его шарф или галстук на её шее, х15)»              Апофеозом же стало открытие «Глобального пула», где тратились деньги студентов со всех факультетов. В нём заключали пари на итог всей этой истории. Варианты были такие: «Они убьют друг друга» (х3), «Они поженятся» (х100, ставка Гарри Поттера всё ещё была в силе) и самый безумный, с коэффициентом х500: «Они заведут детей и назовут их в честь нас, букмекеров».       Хогвартс жил в ожидании нового скандала, а золотые рекой текли в карманы самых проницательных и азартных студентов.              И самое шокирующее — преподаватели перестали быть просто наблюдателями. Профессор Флитвик открыто делал ставки, пища от восторга, когда выигрывал. Профессор Стебль, краснея, шепталась с мадам Трюк о вероятности следующей встречи в оранжерее. Даже профессор Снейп, застуканный за изучением коэффициентов, не стал отрицать свою вовлечённость, а лишь язвительно заметил: «Даже я не могу пройти мимо такого... наглядного пособия по человеческой низости».              Они стали грязным, всеми обсуждаемым секретом всего замка. И все, от первокурсников до профессоров, были втянуты в эту игру. А два главных действующих лица, движимые ненавистью, страстью и саморазрушением, продолжали свой танец среди пыльных книг, грязных каморок и башни прорицаний, не в силах остановиться, даже если бы и захотели.