Глава 18. Помолвка под дулом палочки
1 декабря 2025 г., 23:02
Известие о беременности Гермионы Грейнджер и последовавшем «предложении» руки и сердца от Драко Малфоя взорвало Хогвартс с такой силой, что даже падение Того-Кого-Нельзя-Называть казалось теперь незначительным инцидентом. Скандал достиг ушей директора МакГонагл, Министерства Магии и, разумеется, особняка Малфоев. На следующее утро всю магическую Британию потрясла статья в «Ежедневном пророке» за авторством Риты Скиттер.
«ГОРМОНАЛЬНАЯ ЛОВУШКА, ИЛИ КАК МАГГЛОРОЖДЕННАЯ ВОЛШЕБНИЦА ПОКОРИЛА СЕРДЦЕ НАСЛЕДНИКА»
«Ваша покорная слуга всегда знала, что мисс Грейнджер, эта вечно знающая всё отличница, не так проста, как кажется! По информации из источников, близких к... скажем так, несчастному семейству, юная особа намеренно использовала запретные зелья и чары, чтобы околдовать наследника древнейшего рода и зачать от него ребёнка!
«Бедный юноша, чьё сердце, несомненно, было тронуто её наигранной беззащитностью, стал жертвой коварного женского ума», — поделился анонимный источник, чьё имя у всех на устах, но чью личность я, увы, не могу раскрыть. — «Она охотилась на него, как акромантул на беззащитную муху!»
Теперь же, потерпев фиаско в попытках примазаться к славе Гарри Поттера, хитрая магглорожденная девица нацелилась на самое ценное — галлеоны и статус семьи Малфой. Готова ли наша общественность позволить этой авантюристке осквернить одну из последних чистых кровей Британии? Вопрос, дорогие читатели, риторический...»
Статья, разумеется, мгновенно стала бестселлером и лишь подлила масла в огонь всеобщего безумия. И именно эта статья, с её ядовитыми инсинуациями о «маггловских кознях», стала той последней каплей, что переполнила чашу терпения Люциуса Малфоя.
Едва утренний выпуск «Пророка» достиг мраморных залов Малфой-мэнора, как по замку прокатилась буря. Уже через несколько часов Люциус Малфой прибыл в Хогвартс в облаке чёрного гнева, дорогого парфюма и ледяной ауры неподдельной ярости. Его трость стучала по каменным полам так, будто он выбивал барабанную дробь на похоронах собственного рода. В кабинете директора он стоял, выпрямившись, как скала, его бледное лицо было искажено гримасой чистого отвращения, а в руке он сжимал тот самый злополучный выпуск газеты, словно это был обвинительный акт.
— Мой сын, — сипел он, обращаясь к Драко, но глядя на директора МакГонагл, — наследник одной из древнейших и уважаемых фамилий Британии... опустился до того, чтобы... совокупиться с этой магглорожденной выскочкой? И, более того, умудрился прижать себя к стенке последствиями?! Это заговор! Позор, которого наш род не знал веками!
Драко стоял рядом, руки сжаты в кулаки за спиной. Он не смотрел на отца. Он смотрел в окно. В его глазах мелькнула тень той самой старой, ядовитой усмешки.
— Если уж на то пошло, отец, — его голос прозвучал на удивление спокойно, почти лениво, — то опускался я неоднократно. С огромным удовольствием и в разных позах. Если быть точным.
В кабинете повисла такая оглушительная тишина, что, казалось, сам воздух застыл от ужаса. Профессор МакГонагалл, собиравшаяся что-то сказать, резко закрыла рот, и её глаза за стеклами очков стали размером с блюдца. Даже призрачные свитки на полках, казалось, перестали шелестеть.
Лицо Люциуса Малфоя прошло всю цветовую гамму от бледного до фиолетового. Казалось, его собственный череп вот-вот взорвется от такого неслыханного, похабного непочтения, высказанного в столь неподходящем месте — в аскетичном кабинете директора МакГонагалл.
— Р-р-р... — это был единственный звук, который он смог издать, его рука с такой силой сжала набалдашник трости, что драконья кость затрещала.
Профессор МакГонагалл сидела за своим столом, и её обычная строгая выдержка дала трещину. Она смотрела на Драко, а мысленно — на Гермиону. На свою умнейшую студентку, свою гордость, девочку, в которой она видела не только блестящий ум, но и стальной стержень, и доброе сердце, которое она, Минерва, безуспешно пыталась укрыть от жестокости мира за списками рекомендованной литературы и дополнительными заданиями. И теперь этот мир, в лице его самых омерзительных представителей, настигал Гермиону здесь, в стенах родной школы. Сердце МакГонагалл сжалось от острой, почти материнской боли.
— Решение принято, отец, — голос Драко снова стал ровным и стальным, будто той шокирующей реплики и не было. — Я женюсь на Грейнджер. Ребёнок Малфоя не родится незаконнорожденным. Таков мой долг.
— Долг?! — Люциус взревел, потеряв последние остатки самообладания, и ударил тростью об пол. Стеклянная фигурка трансфигурировавшего кота на столе профессора МакГонагалл подпрыгнула и зазвенела. — Твой долг — жениться на чистокровной девушке из достойной семьи! А не плодить ублюдков с грязно… с магглорожденной! Я лишу тебя наследства! Ты не получишь ни галлеона!
Драко медленно повернул голову. В его глазах не было страха. Было то же самое упрямство, что он когда-то направлял на Гермиону, но теперь обращено оно было на собственного отца.
— Лишайте. Мне плевать. Вы можете оставить свои галлеоны и сгнить вместе с ними в фамильном склепе. Но я на ней женюсь. Мой ребенок будет носить фамилию Малфой. И я буду его отцом. Официально.
— Твой ребенок?! — Люциус задохнулся от ярости, его голос стал тихим и опасным. — Ты хочешь разрушить всё, что наши предки строили веками? Ради чего? Ради минутной слабости? Ради этой... этой магглорожденной шлюхи?
— Люциус! — голос МакГонагалл прозвучал, как удар хлыста, заставив обоих Малфоев на мгновение замолчать. Она встала, опираясь ладонями о стол. Её руки слегка дрожали. — Я не позволю подобной лексики в своём кабинете. Мисс Грейнджер — одна из самых блестящих учениц, которых когда-либо видел этот замок. И её происхождение не имеет ни малейшего отношения к её ценности.
Но её слова, полные горячей убеждённости, повисли в воздухе, разбиваясь о ледяную скалу вековых предрассудков. Она видела, что Люциус не слышит её. Он видел в Гермионе лишь помеху, пятно. Минерва медленно опустилась в кресло. Впервые за долгие годы она чувствовала себя не всесильным директором, а беспомощной старухой. Она не могла защитить Гермиону от этого. От этого брака, заключённого в аду из ненависти, высокомерия и долга. Она могла лишь наблюдать, как один из самых светлых умов её школы добровольно заковывает себя в кандалы, а её сердце разрывалось от предчувствия неизбежного страдания, которое ждало впереди её любимицу.
Драко не дрогнул. Он сделал шаг вперёд, и в этот момент он казался выше своего отца.
— Она станет леди Малфой, — отчеканил Драко, и каждое слово падало, как камень. — И она — мать вашего будущего внука, нравится тебе это или нет. Вы можете принять это, или можете провести остаток своих дней, оплакивая «величие», которое умерло вместе с вашим Повелителем, — презрительно выплюнул он — Выбор за вами. Но моё решение неизменно.
Это была не только одержимость идеей семьи и долга. Где-то в глубине души, под толщей высокомерия, ярости и извращённого представления о чести, тлела иная, невысказанная правда, которую он не признавал даже перед собой. Но она горела в его крови, заставляя стоять насмерть. Проиграть в этой битве, отступить — означало не просто потерять состояние. Это означало сдаться, и это было страшнее любого лишения.
Люциус увидел это в его глазах. И впервые за долгие годы почувствовал нечто похожее на страх. Его сын вырос. И стал монстром, которого он сам и создал, — монстром, готовым сжечь собственный мир дотла, чтобы защитить то, в чем боялся признаться даже самому себе. И эту тихую, всепоглощающую одержимость, что была сильнее ненависти и гордости, было куда страшнее, чем простая ярость.
Леденящая тишина, повисшая после слов Драко, была нарушена скрипом тяжелых дверей. Атмосфера в кабинете, накаленная до предела, резко сменилась абсурдом, едва действие перенеслось в гостиную Малфой-мэнора.
Сцена, разворачивающаяся там, могла бы войти в анналы как величайший фарс в истории магической аристократии. Гермиону, одетую в простое платье, привезли под конвоем. Она шла по мраморным залам с таким видом, будто шла на эшафот, но на губах её играла ядовитая, почти истерическая улыбка. «Это прекрасный шанс выбесить не одного, а трёх Малфоев сразу», — думала она, — «И я им воспользуюсь по полной».
Люциус восседал в своём тронном кресле, Нарцисса — бледная, как полотно, но идеально собранная — сидела рядом. Драко стоял по стойке смирно, глядя в пустоту.
— Ну что ж, — начала Нарцисса, её голос был тонким, как лезвие ножа. — Драко проинформировал нас о... вашем положении.
Гермиона, вместо того чтобы робко опустить глаза, широко и вызывающе улыбнулась.
— О, да! Ваш сын оказался очень... старательным. И просто невероятно плодовитым. Поздравляю вас с таким наследником, мистер Малфой. Он явно перенял вашу... настойчивость.
Люциус побагровел. Драко стиснул зубы так, что послышался хруст.
— Не смей панибратствовать с нами, девчонка! — прошипел Люциус.
— О, простите, — с фальшивым смирением ответила Гермиона. — Я просто подумала, что в такой радостный для семьи момент можно и расслабиться. Ведь скоро у вас будет внук! Или внучка. Представляю, как сложно будет объяснять вашим чистокровным друзьям, что ваш наследник наполовину... ой. Ну вы поняли.
Нарцисса закрыла глаза, будто помолившись о терпении.
— Вы понимаете, какие последствия будет иметь этот... мезальянс? — спросила она, не глядя на Гермиону.
— Понимаю, — кивнула та. — Например, ваши генеалогические древа придётся перерисовывать. Добавить новые, свежие веточки. Без многовекового инбридинга. Должно быть, это будет душераздирающе.
— Хватит! — рявкнул Драко, не выдержав. Его хладнокровие лопнуло. — Заткни свой грязный рот, Грейнджер!
— Ах, дорогой, — Гермиона сладостно улыбнулась, наслаждаясь тем, как бледнеют его родители. — Но ведь этот «грязный рот» так нравился тебе до этого. Или ты забыл, как в одну из наших встреч сначала наслаждался его... вниманием к твоей палочке, а потом так вошел в раж, что не смог остановиться? — Она игриво прикусила губу. — Видишь ли, иногда мой рот доводит тебя до такого состояния, что потом уже не до раздумий о чистоте крови... И именно во время одного из таких вечеров мы и зачали драгоценного наследника Малфоев.
По гостиной словно прошелся удар магического кнута. Нарцисса Малфой, до этого сохранявшая ледяное самообладание, сделала резкий, короткий вдох, будто ей внезапно перехватило дыхание. Ее изящно вытянутая шея покраснела, а тонкие, безупречно выщипанные брови поползли вверх с таким выражением чистого, немого ужаса, словно она увидела, как фамильное серебро выбрасывают в помойное ведро. Ее пальцы, до этого лишь слегка подрагивавшие на ручке кресла, вцепились в резное дерево с такой силой, что тонкое кружево манжеты натянулось до треска. Она не могла издать ни звука — лишь смотрела на Гермиону широко раскрытыми глазами, в которых плескалась буря из оскорбленного благородства, материнского стыда и легкого отвращения.
Люциус встал. Он был похож не просто на разъяренного гиппогрифа — он был подобен вулкану, готовому извергнуть потоки ядовитой лавы. Его лицо, обычно бледное и надменное, залила густая, багровая краска. Казалось, сама кровь Малфоев, столетиями струившаяся в их жилах ледяным высокомерием, впервые вскипела от такого неподдельного, примитивного гнева. Он не просто злился — он был осквернен, унижен до самой глубины своей аристократической душонки. Его пальцы с такой силой сжали набалдашник трости, что драконья кость, выдержавшая сотни лет, издала тонкий, тревожный хруст. Он не находил слов. Ни одна язвительная, отточенная фраза не могла адекватно ответить на это сокрушительное, похабное нарушение всяческих норм и приличий. Воздух вокруг него буквально звенел от сдерживаемой магии, а в глазах стояла такая первобытная ярость, что, казалось, он готов был разорвать свою будущую невестку голыми руками, невзирая на законы, магию и ее проклятое положение.
— Я не дам на это своего благословения! Никогда!
— А мы и не просим, — парировал Драко, его взгляд снова стал ледяным. — Мы информируем. Помолвка объявлена. Свадьба состоится через месяц.
В этот момент в комнату, покачиваясь на ходу, вошёл их старый домовой эльф Криппи. Он нёс поднос с чаем. Увидев Гермиону, его глаза расширились от ужаса.
— Госпожа Грейнджер! — запищал он. — Криппи не знал! Криппи принёс чай... для грязнокровки... Ой! — он так испугался собственных слов, что дёрнулся, и поднос с дорогим фарфором с грохотом полетел на мраморный пол, разбиваясь вдребезги.
Гермиона тут же схватилась за сердце, сделала преувеличенно глубокий вдох и откинулась на спинку стула с видом страдающей мученицы.
— Ох! Мои нервы! — воскликнула она, глядя на потолок. — Вы только посмотрите, до чего вы довели бедное существо! У меня, между прочим, гормоны... Вид такого жестокого обращения... с живым, чувствующим созданием... — Она перевела драматичный взгляд на Люциуса, лицо которого вновь начало равномерно багроветь. — Это прямое доказательство правоты Г.А.В.Н.Э.! Вам немедленно следует начать вязать для него шапочки! Маленькие, из хорошей шерсти! Это хоть как-то искупит вашу вину перед ним! Я даже могу показать вам базовые петли, это успокаивает нервы... а мне, в моём положении, просто необходимо спокойствие!
Люциус Малфой стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо приобрело оттенок спелой сливы. Казалось, пар вот-вот пойдёт у него из ушей.
— Представляю, — продолжала Гермиона, сладко улыбаясь и обращаясь к Нарциссе, — как прелестно будет смотреться весенняя коллекция шапочек для эльфов на фоне ваших гобеленов! Нежно-розовые, в тон вашим обоям... Или вы предпочитаете изумрудные? Впрочем, неважно. Главное — начать. Для начала шерстяные шапочки и носочки, а там, глядишь, дойдём и до вязаных штанишек. Наш ребёнок, — она снова погладила живот, — настаивает на справедливости для всех волшебных существ. Это его первое осознанное желание.
Не дожидаясь ответа, который так и не смог вырваться у онемевших Малфоев, Гермиона с театральным вздохом поднялась.
— Ну что ж, я удаляюсь. Мне нужно прилечь после этого стресса. И подумать над выкройкой. Криппи, милый, не переживай, — бросила она плачущему эльфу, — я обязательно их просвещу. И принесу тебе шапочку и носочки.
С этой репликой она выплыла из гостиной, оставив за собой троих обалдевших Малфоев, море осколков и Люциуса, который, наконец, издал хриплый, бессильный звук, похожий на лопнувший воздушный шар. Её миссия была выполнена блестяще.
***
Вынужденная подготовка к свадьбе стала новым полем битвы. Их встречи, теперь санкционированные и происходившие под присмотром преподавателей или представителей семьи Малфой, были наполнены таким цинизмом, что прежние ссоры казались детским лепетом. — Мисс Грейнджер, какой цвет вы предпочитаете для свадебных украшений? — спрашивала нервная сваха от Малфоев. — Цвет свежего трупа, — невозмутимо отвечала Гермиона, с вызовом глядя прямо Драко в глаза. — Чёрный и зелёный, — парировал он, не отводя взгляда. — Цвета траура по моей холостяцкой жизни. При примерке обручальных колец дело чуть не дошло до кровопролития. — О, смотри, — сказала Гермиона, примеряя массивное кольцо с эмблемой дома Малфоев. — Идеально подходит для того, чтобы врезать тебе по лицу. — Попробуй, — усмехнулся Драко. — Я надену своё, чтобы было чем давать сдачи. Сваха чуть не расплакалась. Букмекерская контора, оправившись от шока, снова заработала, но ставки кардинально поменялись. Уже на следующее утро Хогвартс проснулся не под щебет птиц, а под оглушительный грохот и вспышки разноцветных огней. Фред и Джордж Уизли, в тандеме с бесстрастным гением Блейзом Забини, совершили свой самый дерзкий рейд на общественное сознание. На стенах коридоров висели — нет, не висели, а жили — огромные анимированные плакаты. На них изящные, стилизованные под старинные гравюры, портреты Драко и Гермионы яростно бросались друг в друга не оскорблениями, а... обручальными кольцами. Кольца летели по дуге, превращались в брызги конфетти, из которых складывались волшебные цифры — текущие коэффициенты. Это была «Единая Букмекерская Палата Хогвартса» — официальное объединение империи Забини и «Близнецовской Книги Ставок». Их логотип, переплетённые змея и грифон, изрыгавшие не пламя, а веер из галлеонов, мерцал на каждом плакате. По замку носились маленькие самонаводящиеся бумажные самолетики-буклеты, которые засовывались в карман каждому встречному студенту. На первой странице гордо красовались слоганы, отточенные циничным умом Забини и упакованные в блистательную обёртку близнецами: «Единая Букмекерская Палата Хогвартса: Ставьте на любовь с первого конфликта!» «Драмиона (да, это мы это придумали!): самые надёжные инвестиции в вашу жизнь!» — это была дань уважения фанатскому фольклору, которую Забини счёл коммерчески целесообразной. «Большие выигрыши! Быстрые выплаты! Надёжный букмекер! Это — про нас. Ставь по-умному!» «От ненависти до алтаря — один шаг. Сделай его выгодным!» Сам Забини, восседая за столом в гостиной Слизерина, теперь напоминал биржевого магната. Перед ним парили несколько пергаментов с бегущими строками. Он координировал работу «менеджеров по продажам» — близнецов и их верной команды, — которые принимали ставки прямо на местах. Новые тотализаторы били все рекорды по цинизму и изобретательности: • «Уничижительные термины»: «Назовёт ли Драко Гермиону «матерью своего ребёнка» в уничижительном контексте?» (Коэффициент стремительно падал, ведь Драко уже вовсю использовал это в стиле «мать моего ребёнка, закрой свою пасть»). • «Инцидент с кольцом»: Детализированная ставка. «Швырнёт ли Гермиона кольцом в Драко до, во время или после церемонии? Если да, то куда?» Варианты: «В лицо (х2.5)», «В пах (х3.5)», «В Люциуса Малфоя (х10, ибо очень рискованно)», «Проглотит его всем назло (х50)». • «Сорвётся ли свадьба?»: Самый популярный тотализатор. Коэффициенты менялись ежечасно, в зависимости от слухов. После утренней перепалки на тему цветов коэффициент на «срыв» взлетал, а после того, как Гермиону видели с каталогом свадебных платьев — падал. Но гении азарта на этом не остановились. Забини, изучив магические трактаты о внутриутробном развитии, запустил долгосрочные ставки: • «Пол и внешность наследника»: «Мальчик (х1.2)», «Девочка (х1.5)», «Родится с идеально уложенными белокурыми волосами (х2)», «Произнесёт первое слово «грязнокровка» (х15)». • «Первый публичный скандал после свадьбы»: «На почве воспитания (х2)», «Из-за тёщи (х3, Уизли были вне себя от восторга)», «На почве ревности к бывшему (Виктору Краму, х5)». Фред и Джордж, тем временем, запустили линию сувенирной продукции: «Вкусные Обручальные Колечки» (леденцы, которые больно кусались), «Наклейки-засосы «От Драмионы» и карнавальные маски Гермионы и Драко, которые начинали ссориться, если их владельцы приближались друг к другу. Гарри и Рон наблюдали за этим с чувством глубочайшей безнадёжности. Их подруга готовилась к свадьбе с человеком, которого она ненавидела, и всё это превратилось в гротескное реалити-шоу. Они пытались поговорить с ней, но она лишь отмахивалась: — Не волнуйтесь. Я просто играю в долгую игру. Самую долгую игру в своей жизни. А Драко, в свою очередь, отвечал на вопросы Пэнси Паркинсон, которая в слезах умоляла его образумиться: — Это необходимость. Я не позволю никому, даже ей, запятнать моё имя. Она станет моей женой. И это будет её вечным наказанием. Их отношения, и без того бывшие ядовитыми, теперь отравлялись ещё и давлением семьи, общества и неизбежностью будущего. Они были как два бойцовых пса, прикованных к одной цепи. И оба знали — скоро эту цепь укоротят до длины обручального кольца. И тогда начнется настоящая война.
