Ставка на ненависть

      Сады Малфой-мэнора, обычно хранившие надменное, ледяное спокойствие, в этот день были осквернены самым чудовищным образом — на них ступила нога двухсот гостей, приглашённых на «свадьбу века». Атмосфера висела в воздухе густая, тяжёлая и сладковато-приторная, как запах разлагающихся лилий. Это были не похороны — на похоронах бывает тихая скорбь. Это было нечто среднее между публичной казнью и цирковым представлением, где все ждали, когда же выпустят тигров.              Гости сидели на золочёных стульях, выстроенных перед арочной беседкой, увитой ядовито-зелёной лозой и, по настоятельному требованию невесты, ярко-розовыми розами, которые Нарцисса в ночь перед свадьбой в отчаянии пыталась перекрасить, но безуспешно.              С одной стороны сидели Грейнджеры — сияющие, растроганные и абсолютно ничего не понимающие. С другой — Малфои. Люциус был бледен, как мраморная статуя, в глазах читалось отчаяние. Нарцисса неподвижно смотрела в одну точку, её изящные пальцы судорожно сжимали и разжимали ридикюль. Между ними — весь цвет Хогвартса. Профессор МакГонагалл сидела с прямой, как палка, спиной, её лицо выражало катастрофическое неодобрение. Профессор Флитвик, напротив, ёрзал на своём стуле. Азартный блеск в его глазах был блеском истинного лудомана, осознающего необходимость срочного «додепа» после провальной серии. Весь его профессорский вид кричал: «Всё или ничего!».              Недалеко от них, на специально усиленном стуле, восседал Рубеус Хагрид. Его могучая борода тряслась от сдерживаемых эмоций, а в маленьких, влажных глазах читалась настоящая драма. Он то сжимал в кулаке огромный клетчатый платок, то беспомощно оглядывался вокруг, словно ища поддержки. «Гермиона... малютка... — мысленно причитал он. — После всего, что он ей говорил... а теперь вот это...» Он сглотнул ком в горле, с тоской вспоминая, как утешал её когда-то после очередного оскорбления Малфоя, и с ужасом осознавая, что теперь этот самый мальчишка становится её мужем. Он с такой силой сжал в руке принесённый в подарок ягодный пирог, что тот издал тревожный хруст.              А чуть поодаль, рядом с профессором Флитвиком, сидел Гораций Слизнорт. Его обычно румяное, добродушное лицо было бледно и покрыто испариной. Он, приглашённый как почётный гость и бывший наставник невесты в Клубе Слизней, был в полном и безусловном смятении. «Гермиона Грейнджер... моя звездочка, моя умница... и Драко Малфой... — его взгляд метался от одного к другому. — Это же... это же противоестественное смешение стихий!» Он нервно подёргивал пальцами и то и дело прикладывался к бокалу с эльфийским вином, но даже его изысканный вкус не мог заглушить горечи осознания, что его любимая ученица, подававшая такие надежды, теперь навеки связывает себя со... со Слизерином в его самом худшем, по мнению Горация, проявлении. Он ловил на себе понимающие взгляды других преподавателей и лишь безнадёжно вздыхал, качая головой.              А в нескольких метрах от них, полулёжа на скамейке в неестественной позе, восседала профессор Трелони. Несмотря на многолетнюю взаимную неприязнь с Гермионой, она сочла своим долгом явиться — Внутреннее Око, по её словам, настоятельно рекомендовало ей стать свидетелем «надвигающегося планетарного смещения кармических осей». Одной рукой она небрежно раскачивала над коленями курильницу, а другой — подозрительно часто подносила к губам хрустальный фужер с янтарной жидкостью. Время от времени она громко вздыхала, закатывала глаза и бормотала что-то вроде: «О, Марс ретрограден в пятом доме... Как я предсказывала! Это объясняет всплеск варварской энергетики!» — после чего делала ещё один глоток. Запах пачули, ладана и дорогого коньяка образовывал вокруг неё невидимый, но ощутимый барьер, через который боялись переступить даже самые любопытные гости.              Снейп стоял в тени кипариса, скрестив руки, и смотрел на происходящее с выражением человека, который вот-вот убьёт либо кого-то, либо самого себя. Его взгляд скользнул по Трелони, по бледному, как полотно, Слизнорту и по огромной, скорбной фигуре Хагрида, и левая бровь дёрнулась в едва заметном, но красноречивом спазме отвращения, смешанного с мрачным удовлетворением от того, что он не один страдает в этом театре абсурда.              И вот зазвучала музыка. Не торжественные струны, а какая-то маггловская попса, выбранная Гермионой «для поднятия настроения малыша».              К алтарю шагал Драко Малфой. Его парадная мантия сидела на нём безупречно, но его лицо было маской такого чистого, незамутнённого отвращения, что даже портреты его предков на стенах мэнора, казалось, отворачивались.              За ним, под руку своего отца, мистера Грейнджера (слегка растерянного, но старающегося сохранить достоинство в этом море магического шика), появилась Гермиона. Белое платье, белая фата… и лицо, на котором застыла гримаса ледяного, безрадостного триумфа. Она шла как на эшафот, но эшафот этот был построен по её собственным чертежам.              Среди гостей, рядом с Молли, сидел весь клан Уизли, окруженный шумной группой однокурсников Драко и Гермионы.              Рядом с Уизли, чуть в стороне, расположилась группа слизеринцев, представлявшая собой не менее контрастную и поразительную картину. Блейз Забини, шикарный мулат в безупречно сидящей мантии, не скрывал своего торжества. Он не суетился, не смеялся — он наблюдал. Его тёмный взгляд скользил по залу, фиксируя каждую деталь, каждый шокированный вздох, каждый жест ярости. Время от времени он что-то коротко помечал на маленьком, изящном пергаменте, который он, в отличие от кричаще-оранжевых свитков близнецов, держал с достоинством главного режиссёра, готовящегося к легендарной премьере.              Рядом с ним, откинувшись на спинку стула с бокалом чего-то крепкого, сидел Тео Нотт. На его худом, интеллигентном лице играла слабая, но искренняя улыбка человека, наблюдающего за гениально поставленным научным экспериментом, который превзошёл все ожидания. «Я, конечно, ожидал хаоса, — тихо произнёс он, обращаясь к Забини, — но до такого сюрреалистичного совершенства... Поздравляю, Блейз. Это твой звёздный час».              А вот Пэнси Паркинсон была живым воплощением краха мироздания. Она сидела, не двигаясь, с широко раскрытыми глазами, в которых читалось столько ужаса, боли и абсолютного, окончательного непонимания, что, казалось, ещё немного — и она просто испарится в клубе возмущённого дыма. Её пальцы с такой силой впились в бархат сиденья, что вот-вот должны были проступить капли крови. Она не плакала, не кричала — она просто не могла поверить, что Драко Малфой, её Драко, действительно дошёл до этой черты и переступил её, поставив на кон всё ради Грейнджер.              Немного поодаль, в своём собственном измерении, витала Полумна Лавгуд. Она была одета в что-то струящееся и серебристое, а в волосах у неё поблёскивали не то бусины, не то живые светлячки. Она смотрела на Драко и Гермиону не с шоком или осуждением, а с мягким, понимающим интересом, словно наблюдала за редким видом спиральнорогих прыгунцов во время брачного танца. «Вокруг них такое сильное скопление Вибрирующих Низкочастотных Флюидов, — задумчиво произнесла она ни к кому конкретно, обращая свой взгляд куда-то в пространство над головами гостей. — Они же питаются взаимным недоумением. И, кажется, бутербродами с огурцами. Интересно, у их ребёнка будут радужные глаза?»              Крэбб и Гойл, сидевшие как два тролля, лишь переводили тупые взгляды с ошеломлённой Пэнси на невозмутимого Забини, с яростного Рона на бледного Драко. Их мозги, и без того не обременённые высокой скоростью мыслительных процессов, явно выдавали ошибку загрузки. Крэбб, пытаясь осмыслить происходящее, сгрёб в рот целую гору тарталеток с икрой и замер, жуя с выражением глубочайшей концентрации, как будто ответ был спрятан между вздувшихся щёк. Гойл, в свою очередь, тыкал пальцем в программу церемонии, безуспешно пытаясь найти в ней раздел «драка» или «взаимное разоблачение».              Артур Уизли, обычно такой любознательный и добродушный, сидел с таким видом, будто наблюдал не свадьбу, а крушение поезда, в котором ехали все его представления о мире. Он то и дело снимал очки и протирал их, словно надеясь, что происходящее окажется оптическим обманом. «Но... но они же должны были... с Роном...» — бессвязно бормотал он, пожимая плечами в полном недоумении. Для него, всегда видевшего в Гермионе почти что дочь и практически уверенного в её будущем с Роном, эта свадьба была не просто шоком — она была когнитивным диссонансом, воплощённым в кошмарной реальности.              Молли Уизли, обычно излучавшая материнское тепло и уют, сейчас напоминала статую, высеченную из мрамора. Ее пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, нервно теребили бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие клочья. Лицо ее выражало глубочайший внутренний разлад: она пыталась сохранить одобрительную, счастливую улыбку для Гермионы, но каждый новый эпизод этого фарса заставлял ее вздрагивать, а глаза наполнялись неподдельным ужасом.              Рон сидел, сжимая подлокотники стула так, что дерево трещало. Его лицо прошло всю гамму от ярко-алого до болезненно-белого.              Прямо по правую руку от взволнованного Рона, как буфер в человеческом обличье, сидел Перси. Он сохранял идеально прямую осанку, словно всё ещё находился на официальном приёме в Министерстве магии. Его руки были строго симметрично положены на колени, а выражение лица пыталось передать нейтральную официальность, хотя глаза предательски выдавали внутреннюю панику. Всю церемонию он проводил тихую, но настойчивую работу: то хватал Рона за локоть, когда тот начинал слишком громко сопеть от ярости, то вполголоса делал замечания: «Рон, прекрати ёрзать, это неприлично» или «Держи себя в руках, мы представляем семью». Когда Рон порывался вскочить, именно Перси первым реагировал — его пальцы впивались в плечо брата с неожиданной для бюрократа силой, а шёпот становился резким и властным: «Сядь. Немедленно. Ты устроишь сцену».              Рядом с ними, прижавшись друг к другу, сидели Билл и Флёр. Билл, обычно такой невозмутимый и прошедший через множество опасностей, смотрел на происходящее с нарастающим удивлением, которое постепенно переходило в лёгкий шок. Он провел рукой по своим шрамам, словно проверяя, не спит ли он.              — Mon Dieu... — прошептала Флёр, её обычно надменное и прекрасное лицо выражало чистую, неподдельную растерянность. Она сжимала руку Билла так, что её пальцы побелели. — Билл... это же... я никогда... так же не должны проходить свадьбы, правда? Они же ненавидят друг друга! — её французский акцент стал заметнее от волнения.              Чуть поодаль, рядом с Невиллом, стоял Гарри Поттер. Он не садился, застыв в полном шоке. Его знаменитые очки слегка съехали на нос, но он даже не поправил их. Он видел в жизни многое — Тёмного Лорда, дементоров, Василиска — но это... это было за гранью его понимания.              И тут, сквозь накатившую волну ступора, его пронзила мысль такой кристальной ясности, что он чуть не ахнул. Билет.              Воспоминание всплыло с абсолютной чёткостью: шум Большого зала, его собственные, тихие, но твёрдые слова, обращённые к одному из близнецов Уизли: «Я ставлю, что в конце концов они поженятся». Астрономический коэффициент. Удивлённый свист и смех Джорджа. Обещание, что его будут помнить как величайшего пророка или идиота.              Все тогда решили, что у Поттера наконец поехала крыша от всех этих битв с Тёмным Лордом. Даже он сам не мог объяснить, что за странное предчувствие заставило его сделать эту ставку. Он видел в их глазах не только ненависть, но и какое-то необъяснимое, яростное притяжение, сходство двух самых упрямых людей на свете.              Он медленно провел рукой по шраму на лбу, смутно надеясь, что это какая-то новая, особо изощренная форма кошмара. Но нет. Это была реальность. И где-то в глубине его кармана лежал тот самый клочок пергамента, который теперь стоил целое состояние. Он угадал, что они поженятся. Но даже его пророческое чутьё не позволило ему разглядеть весь этот сюрреалистичный, унизительный и по-своему гениальный путь к браку.              Джинни, сидевшая рядом, была готова ко многому, но происходящий здесь фарс превзошёл даже её ожидания. Вначале она лишь с ироничной усмешкой покачивала головой и одергивала Рона за рукав, когда тот начинал слишком явно клокотать от ярости. Но по мере развития событий ее саркастичные комментарии стихли, а глаза все шире раскрывались от изумления.              Рядом с Уизли, плотной и шокированной группой, сидели гриффиндорцы. Невилл Долгопупс сидел, буквально вжавшись в свой стул, и при каждом громком крике или звуке битья посуды вздрагивал, как от заклинания Петрификус Тоталус. Его ладони были влажными, и он постоянно вытирал их о колени.              Симус Финниган, напротив, не мог сдержать дикого, хоть и несколько ошалелого восторга. Он то и дело толкал локтем Дина Томаса, сидевшего рядом, и шептал с широкой ухмылкой: «Видишь?! Видишь?! Я же говорил! Лучше любого матча по квиддичу!»              Дин Томас, с раскрасневшимся от смущения лицом, лишь мотал головой, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение происходящему и терпя неудачу. Он смотрел на Гермиону, которую всегда знал как воплощение холодного ума и рассудка, и не мог поверить своим глазам.              Лаванда Браун, сидевшая рядом с Парвати Патил, была вся в слезах, но это были не слезы умиления. Она всхлипывала в свой платок, причитая: «Это же так романтично!.. Нет, это ужасно!.. Нет, это так страстно!.. Ой, я ничего не понимаю вообще!» — ее голос дрожал от переизбытка противоречивых эмоций.              А Фред и Джордж, сидевшие чуть поодаль, не скрывали довольных ухмылок и время от времени перешёптывались, сверяясь с маленькими пергаментными свитками — «Близнецовская Книга Ставок» даже в такой день не прекращала приём ставок. Они то и дело одобрительно кивали, особенно в моменты особого хаоса, словно оценивая работу талантливых подмастерий. Их взгляды постоянно пересекались с взглядом Забини, и в этих мгновенных, едва заметных кивках был весь их тандем — не нуждающийся в словах союз великих мастеров азарта и циничного пиара, наблюдавших, как их величайшее творение разворачивается в реальном времени.              Брачующиеся встретились под аркой. Церемониальный служащий, маленький и нервный, похожий на перепуганную птичку, с тоской посмотрел на них.              — Дорогие гости, — его голос дрожал, словно он пытался говорить во время землетрясения. — Мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями… э… союза…Он запнулся, почувствовав волну взаимной ненависти, исходящую от пары.              — Драко Люциус Малфой, — прочистил он горло. — Ты берёшь эту женщину…              — Я беру эту женщину, — резко перебил его Драко, глядя на Гермиону в упор. Его голос звучал низко и ясно, без единой нотки сомнения. — Чтобы сделать её жизнь таким же адом, каким она сделала мою. Обещаю доводить её до бешенства каждый божий день.              В толпе гостей кто-то ахнул. Мистер Грейнджер перестал улыбаться. Миссис Грейнджер неуверенно посмотрела на дочь.              После «клятвы» Драко, Рон рванул было вперёд, но Артур и Перси, ожидавшие этого, схватили его с двух сторон.              — Пустите! Я ему всю его благородную морду разобью! — шипел он, пытаясь вырваться. — Он смеет так с ней говорить?! На её же свадьбе!              Церемониальный служащий, побледнев, повернулся к Гермионе, его руки дрожали.              — Гермиона Джин Грейнджер… ты… ты берёшь этого мужчину…              — Я беру этого мужчину, — перебила его Гермиона с ледяной, оскаленной улыбкой, не отводя взгляда от Драко, — потому что кто, кроме меня, сможет терпеть его занудное, высокомерное, отвратительное лицо каждый день? Обещаю делать то же самое, что и он.              Воцарилась оглушительная тишина. Было слышно, как где-то вдали каркает ворон. Профессор МакГонагалл сняла очки и принялась лихорадочно их протирать, как будто надеясь, что это галлюцинация. Гарри Поттер смотрел на свою лучшую подругу, которая обменивалась с женихом обещаниями вечной ненависти, и на его лице застыло выражение полнейшего, абсолютного когнитивного диссонанса.              После ответной ядовитой тирады Гермионы Рон застыл с открытым ртом, а потом медленно, с тупым от ужаса выражением лица, опустился обратно на стул, пробормотав:              — Ничего себе... Она... она его просто уничтожила...              И когда церемониймейстер, побелевшими губами прошептал традиционную фразу: «Если кто-то из присутствующих знает причины, по которым эти двое не могут быть соединены узами брака, да возгласит он сейчас...» — Рон издал сдавленный рык и попытался резко подняться, делая рывок вперёд.              — Я! — хрипло выкрикнул он, пытаясь вырваться из железной хватки отца и брата. — Я возраж... ммпф!              Но Перси, с истинно бюрократической оперативностью, успел зажать ему рот ладонью, а Артур, с силой, которой от него никто не ожидал, вдавил сына обратно в кресло.              — Нет, Рон, нет! — сурово прошипел Артур, его обычно добрый взгляд приобрел твёрдость. — Ты только всё испортишь!              Рон сопротивлялся, его глаза метались между Гермионой и Драко, полные немой ярости и отчаяния. Но против объединённых сил семьи он был бессилен. Он лишь сглотнул ком обиды и с ненавистью уставился на спину Малфоя, мысленно давая себе клятву, что когда-нибудь этот день будет отомщён.              — О-объявляю вас… — служащий задыхался, на его лбу выступил пот. — Мужем и женой. Можете… поцело…              Он не договорил. Драко резко притянул Гермиону к себе, а она вцепилась в его волосы. Их поцелуй не имел ничего общего с романтикой. Это было яростное, голодное столкновение, полное зубов, ярости и долго сдерживаемой страсти. Они засасывали друг друга так, будто хотели поглотить, съесть друг друга заживо, стереть в порошок и заняться сексом прямо здесь. Это был поцелуй-поединок, поцелуй-убийство.              Им было всё равно на приличия, на шок родителей, на будущее. Весь их токсичный роман, вся ненависть и умопомрачительное влечение вырвались наружу в этом жесте. Её пальцы впились в его шею, его руки сорвали с её плеча часть ткани.              Гости ахали. Кто-то уронил бокал. Профессор Флитвик, забывшись, взвизгнул: «Браво!»              Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Губы у обоих были распухшими и покусанными. Драко, не отводя от неё взгляда, с саркастической ухмылкой произнёс так, чтобы слышала только она:              — Ну что, Грейнджер, довольна? Ты теперь навеки прикована ко мне. Моя законная сумасшедшая жена.              Этого оказалось достаточно. Ярость, ненадолго сменившаяся животной страстью, снова затопила её. Её глаза сверкнули.              — Ах ты, паршивый…! — завопила она и швырнула ему в лицо свой свадебный букет невесты.              Джинни при этом ахнула и вжалась в спинку стула, прошептав: «Нихуя себе... Она же ему сейчас нос сломает...»              Потом началось настоящее побоище. Она набросилась на него с кулаками, колотя по груди, по плечам, по всему, до чего могла дотянуться. Драко, смеясь тем же жёстким, истерическим смехом, лишь ловил её летящие руки, отворачивался, прижимал её локти к её же бокам, пытаясь обездвижить, но не причиняя боли.       — Успокойся, Грейнджер! — рычал он сквозь смех. — Ты же порвёшь платье, а оно, кажется, стоит больше, чем весь годовой бюджет твоих родителей!        Гермиона атаковала своего новоявленного мужа в хаотичной, яростной манере, повалив цветочную композицию. Драко же в этой схватке напоминал не участника драки, а фехтовальщика на показательных выступлениях: его движения были резкими, но чёткими — он парировал, отклонялся, ловил её запястья, но его собственные руки ни разу не сжались в кулак для удара. В его действиях читалось не желание причинить вред, а раздражённая, почти механическая попытка усмирить этот живой ураган в белых кружевах.              Их растащили с большим трудом. Гости постепенно приходили в себя, перепуганный служащий приводил в порядок разгромленный алтарь. Драко же, поправляя манжеты разорванной рубашки, наклонился к Гермионе, стоявшей с растрёпанными волосами и пылающими щеками.              — Успокойся, дорогая, — прошипел он с притворной сладостью, но настолько громко, что слова долетели до ближайших гостей. — Сохрани немного сил. Обещаю, сегодня ночью я тебя хорошенько оттрахаю.              Хрустальный бокал с шампанским выскользнул из руки Забини и разбился о каменный пол. Сам Блейз стоял бледный, с абсолютно пустым взглядом, будто увидел призрака. Из его губ вырвался лишь бессвязный, захлебывающийся звук. Даже для него, видавшего виды циника, это было слишком.              А из-за спины Забини донёсся низкий, гортанный возглас на болгарском. Виктор Крам, которого Гермиона пригласила из какого-то извращённого чувства ностальгии, стоял, вцепившись массивной рукой в спинку соседнего стула. Его хмурое лицо выражало такую смесь шока, отвращения и полнейшей потери ориентации, будто он внезапно провалился в альтернативное измерение, где все законы логики и приличия были отменены.              — Боже мой... — прошептал он, сжимая дубовую спинку стула так, что та затрещала.              Его взгляд, обычно сосредоточенный и суровый, метнулся от Гермионы к Драко и обратно, будто он пытался найти в этом хоть какой-то смысл и терпел неудачу. Вся его мощная, атлетическая фигура, привыкшая к контролю и дисциплине, выражала полнейший крах понимания. Он медленно покачал головой, и в его глазах читалось не просто потрясение, а глубокая, экзистенциальная растерянность человека, который вдруг осознал, что все его прежние представления о мире и отношениях были наивной детской сказкой.              Под конец вечера гости сидели в ступоре. Рот мистера Грейнджера был открыт. Нарцисса Малфой закрыла лицо руками. Люциус стоял не двигаясь, его лицо было пепельно-серым, взгляд потухшим, будто он только что пережил заклинание Круциатус. В его мире больше не было ничего святого.       Именно в этот момент Гарри Поттер, не меняя невозмутимого выражения лица, повернулся к Люциусу.              — Ваш выигрыш, мистер Малфой, — сказал он абсолютно спокойно, достав два галлеона. — Я ставил, что впервые она ударит его во время первого танца. Вы ставили, что это случится во время обмена клятвами. Вы были правы.              Он протянул монеты. Люциус машинально взял их, не в силах отвести потухший взгляд от сына, который в этот момент, отбиваясь от Гермионы, кричал:              — Ты наступила мне на ногу, Грейнджер! Ты сделала это нарочно!              — Сам виноват, кретин! — парировала молодая жена.              Виктор Крам, с мрачным видом наполняя свой хрустальный кубок до краёв кристально-чистой водкой (и намеренно игнорируя более изящные бокалы), тяжко вздохнул и пробормотал своему случайному соседу, которым оказался никто иной, как Гораций Слизнорт:              — В Болгария... у нас есть поговорка... лучше драться с вампиром голыми руками... чем связываться с сумасшедшей женщина... — он выпил кубок залпом. — Но это... это что-то новое. Я... я даже не знаю...              Слизнорт, в ужасе отшатнувшись от знаменитого игрока в квиддич, поспешил ретироваться. А Крам так и остался стоять один, с кубком в руке.              Над садами Малфой-мэнора, в который раз взорвался малиновый фейерверк, рассыпаясь в небе двумя дерущимися драконами. Были слышны оглушительные крики молодожёнов, вздохи ужаса гостей и радостные, не скрываемые более возгласы Фреда и Джорджа Уизли, которые, обнявшись с Блейзом Забини, лихорадочно подсчитывали сегодняшний баснословный навар.              А в центре этого безумия, под звуки неистово играющего оркестра, происходило нечто, заставившее бы усомниться в реальности происходящего даже самого отъявленного скептика.              — Я требую! — кричала Гермиона, едва увернувшись от летящей в неё вазы, — Немедленно включить Аллу Пугачёву! «Любовь, похожая на сон»! Мой сынуля требует русской лирики! А потом мы все послушаем мою любимую песню «Мало половин» в исполнении Ольги Бузовой, иначе моей истерики вам всем не миновать!              И, прежде чем кто-либо успел опомниться, маггловская звуковая система огласила сады нежными, волшебными аккордами.              И тут произошло удивительное. Профессор Сивилла Трелони, до этого момента скромно сидевшая в уголке, вдруг подняла голову. Её огромные глаза за стеклами очков расширились ещё больше, в них вспыхнул огонь неведомого откровения. Она медленно поднялась во весь рост, схватив целую бутылку огненного виски 1853 года.              Сделав глубокий глоток прямо из горлышка, она прижала бутылку к груди и начала петь на чистейшем русском языке с неожиданным трепетом в голосе:              «Любовь, похожая на сон,       Сердец хрустальный перезвон...»              Её голос, обычно дрожащий и невнятный, теперь лился удивительно чисто, наполняя магический воздух пронзительной нежностью. Она подняла руку в изящном жесте, как будто дирижируя невидимым оркестром.              «Твое волшебное "люблю"       Я тихим эхом повторю...»              Люциус Малфой, уже переживший несколько микроинфарктов за этот вечер, бессильно опустился на скамейку. Нарцисса, забыв о всяком достоинстве, просто закрыла лицо руками. Что поражало больше всего — в голосе Трелони действительно звучала какая-то пророческая глубина, странным образом соответствующая романтическим строкам.              Сивилла, расправив шаль, плавно двигалась по площадке, обращаясь то к небу, то к дерущейся паре с видом высшего сострадания.              «Любовь, похожая на сон,       Счастливым сделала мой дом...» — пела она, обводя взглядом разгромленный свадебный шатер.              И наконец, с истинно драматическим пафосом, воздев руки к небу, где фейерверки сменяли друг друга, она выдохнула последние строки с такой проникновенностью, что даже Фред и Джордж на мгновение замолчали (хотя не поняли ни слова):              «Но вопреки законам сна       Пускай не кончится она!»              Профессор Снейп, всё так же стоя в тени, медленно провёл рукой по лицу. Он видел в своей жизни многое. Но этого… этого даже он предвидеть не мог.              Абсолютный, чистый, концентрированный абсурд, достигший своего апогея в проникновенном пении провидицы под советскую эстраду в родовом гнезде древнейшей благородной семьи. Он откинул голову и беззвучно засмеялся, понимая, что это и есть тот самый апокалипсис, которого он всегда ожидал. Не от Тёмного Лорда, а от беременной гриффиндорки, её упрямого мужа и поющей под Пугачёву Трелони, внезапно обнаружившей в себе талант эстрадной дивы.              А два главных виновника этого хаоса, с разорванными мантиями, в синяках и царапинах, продолжали свою вечную войну прямо посреди свадебного приёма, начиная свой брак именно так, как и проживут всю оставшуюся жизнь — в яростной, безумной, разрушительной и единственно возможной для них страсти, которую они так и не научились называть любовью.              

Конец