Ставка на ненависть

      Последние дни перед свадьбой в Малфой-мэноре и за его стенами напоминали не подготовку к торжеству, а закручивание пружины внутри часов, которые вот-вот взорвутся, осыпав всех осколками сарказма, сплетен и звоном галлеонов.              В самом сердце захваченной крепости, в гостиной Малфой-мэнора, Гермиона окончательно освоила роль королевы, восседающей на троне из подушек. Отсюда она командовала своим «двором», раздавая указания своим «рабам» с видом Клеопатры.              — Нет, этот узор на скатертях мне напоминает трещины на фамильном склепе, — заявляла она, просматривая образцы тканей. — Мне нужно что-то более… жизнеутверждающее. Например, пчёлки. Или утята. Наш ребёнок обожает утят.              Нарцисса Малфой, слушая это, просто механически кивала, её взгляд был пустым. Она уже прошла все стадии отрицания, гнева, торга и депрессии и достигла стадии принятия, граничащего с кататонией. Люциус, появлявшийся лишь изредка, бросал на Гермиону взгляды, которые могли бы испепелить Василиска, но она лишь сладко улыбалась ему в ответ и говорила: «Не волнуйтесь, дорогой свёкр, скоро у вас будет внук, которого вы сможете учить… о, не знаю… искусству бритья пауков? Или тому, как выжить, если тебя лишили наследства?»              Пока Гермиона утверждала свою власть, Драко переживал собственную тихую агонию, превратившись в бледную тень своего прежнего «я». Он был вынужден присутствовать на всех «совещаниях», где Гермиона методично уничтожала всё, что было дорого его семье. Он молчал. Он смотрел в пустоту. Иногда его рука непроизвольно дёргалась, будто он пытался схватить палочку, но сила воли, прикованная к будущему «наследнику», была крепче любых цепей.              Единственным его протестом стало пассивное сопротивление. Когда Гермиона потребовала, чтобы он лично проверил, достаточно ли пушисты полотенца для ванной комнаты, он взял одно, посмотрел на него и произнёс мёртвым голосом:              — Достаточно. Оно не укусит нашего… сынулю.              Это была его маленькая, жалкая победа. Гермиона лишь рассмеялась ему в лицо, и это эхо её смеха, казалось, навсегда застыло в леденящем молчании коридоров мэнора.              Тем временем за стенами особняка, в Хогвартсе, царил настоящий хаос, сделавший школу эпицентром свадебного безумия. Забини и братья Уизли, отбросив былые разногласия, объединились в «Свадебный Синдикат». Они запустили финальный, всеобъемлющий тотализатор, вобравший в себя все возможные и невозможные исходы.              Новые ставки были до абсурда детализированы:       • «Цвет лица Люциуса во время церемонии»: «Могильно-бледный» (х1.2), «Зелёный» (х2), «Багровый» (х5).              • «Первая слеза»: «Нарциссы (от горя)» (х2), «Мистера Грейнджера (от умиления)» (х3), «Гермионы (от смеха)» (х10), «Драко (от бессильной ярости)» (х15).              • «Инвентаризация после свадьбы»: «Количество разбитых ваз» (с градацией), «Количество испорченных гобеленов», «Количество гостей, нуждающихся в успокоительном».              Но главным предметом всеобщего одержимого обсуждения был вопрос, который не давал покоя ни студентам, ни преподавателям. Захария Смит, с набитым ртом, спросил за завтраком:              — Постойте, а как они вообще зачали этого ребёнка? Они же, по слухам, на дух не переносят друг друга!              Воцарилась тишина. Затем первокурсница из Когтеврана, вся покраснев, пробормотала:              — Ну… вы знаете… бывает страстная ненависть… Это очень… интенсивно…              — А тебе откуда знать, Смит? — с сарказмом влезла в разговор Пэнси Паркинсон, сжимая свою чашку так, что та чуть не треснула. — Или ты, как и все маггловские недоумки, считаешь, что детей приносит аист?              — Нет, я считаю, что для этого нужны двое взрослых людей, которые хотя бы могут смотреть друг на друга без желания вырвать друг другу глотку! — парировал Захария.              — О, наивный! — фыркнула кто-то из слизеринок. — Ненависть — лучший афродизиак. Особенно когда она основана на мазохизме и взаимном унижении.              Разговор тут же подхватили все столы. Теории множились со скоростью лесного пожара:              — Говорят, он приковал её за запястья в библиотеке…              — Нет, это она его заманила в пустой класс и соблазнила, чтобы подорвать репутацию его рода!              — Я слышала, они просто не поделили книгу, начали драться, и одно переросло в другое… по принципу домино…              Даже профессора за обеденным столом не удержались от обсуждения нарастающего ажиотажа.              — Вы знаете, Филиус, — сказала профессор Стебль, — в мире магической ботаники есть подобные явления. Два абсолютно несовместимых вида, которые при столкновении производят на свет нечто… уникальное. И часто — весьма ядовитое.              — О да, Помона! — пискнул Флитвик. — И процесс опыления бывает весьма… буйным!              Профессор МакГонагалл смотрела на них поверх очков с выражением, которое ясно говорило: «Я слишком стара для этого дерьма».              Накануне свадьбы, когда напряжение достигло своего пика, Гермиона закатила свой самый грандиозный и личный каприз, окончательно переступив все границы. Она потребовала, чтобы Драко прочёл ей сказку на ночь.              — Нашему сынуле нужен папин голос, — заявила она, уже лёжа в постели. — Чтобы он привыкал. Выбери что-нибудь… классическое.              Драко, стоявший на пороге её спальни с книгой «Сказки Барда Бидля» в руках, выглядел так, будто его заставили жевать стёкла. Но он смотрел не на книгу, а на Гермиону. Его взгляд скользил по очертаниям её тела под тонким покрывалом, и в его глазах бушевала буря из ярости, стыда и того самого невыносимого влечения, которое привело их сюда. Он выглядел так, будто его заставили жевать стёкла, приправленные воспоминанием о её коже на его губах.       — Я не буду этого делать, — проскрипел он, и в голосе слышалось не просто сопротивление, а отчаянная попытка воздвигнуть хоть какую-то стену.       — Хочешь, я позову твоего отца? — мягко, почти ласково спросила Гермиона, накручивая локон на палец. — Или маму? Пусть почитают своему внуку. И расскажут ему, как его папаша отказывался с ним общаться ещё до рождения… после всего, что между нами было.       Последняя фраза повисла в воздухе, густая и значимая. Она не просто шантажировала его будущим. Она напоминала о прошлом. Об их немом пакте в темноте.              Он вошёл. Не как покорный слуга, а как зверь, загнанный в угол. Сел на край кровати, так близко, что тепло от его тела смешалось с её теплом — знакомое, предательское ощущение. Открыл книгу. Его голос, читающий про трёх братьев, был монотонным, лишённым эмоций, но его пальцы, сжимающие переплёт, были белыми от напряжения. Иногда он замолкал на полуслове, и в тишине были слышны только его неровные вдохи и её спокойное дыхание. Он читал, а она наблюдала за ним — за тем, как двигается его гортань, за тенью ресниц на щеках, за тем местом на шее, куда она впивалась зубами, когда теряла контроль.       Когда он закончил, она зевнула, потягиваясь с кошачьей небрежностью, которая заставила покрывало съехать ещё на дюйм.       — Мило. В следующий раз попробуй добавить больше драматизма. Ты же не на похоронах, — сказала она, и её взгляд скользнул по его губам. — Хотя, учитывая твой вид, сходство есть.              Он встал так резко, что книга выскользнула из его рук и с глухим стуком упала на ковёр. Он навис над ней на миг — его тень поглотила её, лицо исказила гримаса такой неразборчивой, кипящей эмоции, что она инстинктивно затаила дыхание. В его глазах читалась не просто ярость. Это было желание задушить её и желание прижать её к матрасу, смешанные воедино до неразличимости. Он сглотнул, и его кадык резко дёрнулся. Казалось, ещё мгновение — и он рухнет на неё, и их война снова перейдёт в то тихое, отчаянное перемирие тел.       Но вместо этого он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что дрогнула хрустальная подвеска на люстре.       Напряжение, однако, не покинуло комнату. Оно повисло в воздухе, плотное и густое, как аромат её духов, смешанный с его одеколоном и тёплым, едва уловимым запахом их совместного возбуждения. Она лежала, слушая, как его шаги затихают в коридоре, и чувствовала, как её собственная кожа горит там, где его взгляд касался её всего минуту назад.       А в ту ночь по мэнору, помимо отдалённого грома разбиваемого хрусталя, поползли другие, тихие звуки. Приглушённый скрип половицы за её дверью, где кто-то простоял слишком долго. Короткий, прерывистый вздох в темноте. И свирепая, одинокая тишина, последовавшая за ними — напряжённая, как тетива лука, заряженная всем несказанным и всем не сделанным.              На следующее утро должна была состояться свадьба. Вся магическая Британия замерла в ожидании. Но никто из посторонних не знал, что самый острый конфликт разыгрался не на публике, а в тишине спальни, где между врагами протянулись невидимые нити недавней близости, сплетая ненависть и желание в один тугой, неразрывный узел. Ставки были сделаны. Деньги поставлены. Попкорн (маггловское изобретение, которое Фред и Джордж начали тайно продавать) был запасён.              Все знали: это будет не свадьба. Это будет самое эпичное, самое ужасное и самое комичное шоу всех времён. И никто не хотел его пропустить.