Traces of me

      Пока я несла торт из кондитерской домой, я думала о том, как бессмысленна эта покупка — все реже и реже случаются мои дни рождения, когда я с настоящим энтузиазмом хочу есть сладкий кусок из бисквита с кремом. Конкретнее — их давно нет.       Я из тех взрослых, которые больше не могут наслаждаться подобными мелочами. Ребенок во мне проявляется только инфантильной беспомощностью по отношению к жизни в этом мире. Он бывает и трусливым, и смелым, но абсолютно безнадежен и никогда не счастлив.       «Я не хочу возвращаться домой» — думаю я, пока перехожу дорогу без застарелого узора зебры на асфальте. Нарушать банальные правила для меня — это так же легко, как солгать, что все в порядке.       Я хочу, чтобы меня сбила машина, здесь и сейчас, именно в этот преддень рождения, чтобы этот ненавистный торт, который я несу в целлофановом пакете, выкатился на проезжую часть в своей пластиковой тюрьме и оказался размазан автомобильными шинами. Это ужасная насмешка над следующим днем. Это прекрасная, но маловероятная смерть.       Я хочу плакать, пока иду по улице, уже миновав дорогу. Но, увы, я не имею права. Конечная маячит впереди; соседские дома по обе стороны приветствуют раскидистыми, пахучими кустами сирени, перегнувшимися через заборы. Я обожаю свой день рождения только за то, что это время, когда цветёт сирень. Я ненавижу его, потому что продолжаю переживать это мучение раз за разом. За то, что цифра на счетчике лет стабильно увеличивается.       Ноги несут вперед, несмотря на концентрированный испуг, и из моих глаз не проливается и слезинки.       Я не хочу возвращаться домой.       Меня ждут с распростертыми объятьями и многолетними улыбками на морщинистых лицах. Я отворяю ворота и захлопываю их за собою — старое дерево, окрашенное в синий, скрипит и, как мне слышится вот уже вечность, жалеет меня. Но я не понимаю никакого другого языка, кроме человеческого, и оставляю этот шепот-скрежет позади.       Дома — старые вещи, старые люди. Я знаю все, что здесь есть, наизусть, я знаю все направления и количество нужных шагов, чтобы дойти до определенной точки. Кухня, зал, спальня. Мир внутри дома состоит всего лишь из трех комнат и двух людей, которые никогда не смели покидать его надолго. Есть еще двое — и нас обоих здесь всегда ждут, даже если мы принесем плохие новости. Если вдруг мир на время даст трещину и накренится вбок, он обязательно соберется в цельный пазл.       И всё же.       Я не хочу возвращаться домой.       Меня сканируют пестрыми, всегда чувственными взглядами. Я боюсь этих ласковых глаз — древесной коры, шоколада и кофе; я боюсь их слов, покрытых, словно пленкой, безусловной нежностью ко всему, чем я им кажусь. Я боюсь, что они знают и непременно найдут то, что я скрываю в тот самый момент, когда подарю им беглый взгляд.       Я никогда не смотрю в их глаза, потому что не желаю быть в чем-то уличенной.       Их любовь пугает меня: она не ломается, вопреки всему их доверию, которое я посмела уронить на землю и растоптать подошвой. Их любовь нападает на меня, подходит издалека, крадется из угла. Обнимает.       Я боюсь заходить в дом и видеть то, как они ждали меня, когда я не хотела ничего больше, чем почти случайно умереть по пути обратно.       Я ненавижу их за то, что они любят меня. Их стоило бы убить за эту любовь, их стоило бы покинуть навсегда, бросить и оставить погибать ни с чем.       Я ненавижу себя за такие мысли, но дышу ими чуть больше, чем могу вспомнить, и никак не могу задохнуться.       Я не хочу приходить к ним и тем более оставаться, но вот я здесь.       Я донесла этот торт целым и невредимым, последовав их увещеваниям, что праздник должен быть праздником, — и хотя я всё еще чрезмерно ненавижу свой день рождения, этот проклятый и пустой день, и хотя я боюсь их любовно царапающих мое лицо взглядов, и хотя я хочу собрать вещи и тихо ускользнуть ночью, обернувшись призраком, воспоминанием...       Я всё-таки возвращаюсь домой и продолжаю удерживать на руках свою бестолковую, окаянную жизнь.