Мышцы Фёдора затекли. Он привстал на локтях неторопливо, потому что любая спешка ныне виделась паразитом. Он сел, потер шею. И его взгляд. Он держался на Дазае. Фёдор держался на Дазае и на одном лишь отзвуке его дыхания — его существования. Он смотрел и хотел, чтобы Дазай существовал. Везде и всегда, наперекор и вопреки. Это стало заключением и открытием в один миг. Одна секунда обратилась истиной всей жизни.

Фёдор действительно есть квинтэссенция, обезличенная и многоликая. Он журавль, филин, он ворон, соловей и стервятник; он бескрыл и окрылен, подхвачен небом благодаря тысячам перьевых сплочений. Он награжден и проклят: баюкает в объятиях роль посланника, однако сам же является ее жертвой. Он — птица, но не осознающая этого, и по итогу — его полет не литеральный, а сподвигнутый Божественным намерением. И еще он — Бог для птиц. Гоголь думал, думал и фаршировал себя пагубным, вирусным восхищением.

с тобой отвратительны мы и почти едины.

взять в руки ручку и сесть за дубовый стол — проще простого, но мною одним искомо.