Судьба, цветущая сквозь время

Хёнджин наблюдал, как Феликс наводит порядок на верхней полке. Ворот его рубахи отъехал, и на тонкой цепи мелькнул маленький металлический кулон. — Что это? — Хёнджин, не задумываясь, протянул руку. Феликс резко спустился, отшатнувшись. — Не трогай! — его голос прозвучал резко, почти панически. Но Хёнджину уже было интересно. Быстрым движением он сорвал цепь. Феликс бросился вперёд: — Верни! Ты не можешь этого трогать! Хёнджин уклонился, рассматривая кулон. Он нажал на замочек — и внутри увидел миниатюрный портрет: счастливые лица мужчины и женщины, молодой Феликс и маленькая девочка с веснушками. — Милая семейка, — произнёс Хёнджин. Феликс выхватил кулон с такой силой, что мог бы поранить. — Была, — поправил он плоским, безжизненным тоном. Он быстро надел цепь, пряча её под одежду. Впервые Хёнджин видел на его лице не дерзость, а настоящую боль. — Что случилось? — тихо спросил он. Феликс, повернувшись к стеллажам, замер. — Пожар, — ответил он, глядя в пустоту. — Я был в школе. Родители... они были дома с сестрой. Она была больна, не могла быстро передвигаться... Он резко вздохнул и снова принялся за книги, движения его были отрывистыми, резкими. — И... все? — не унимался Хёнджин. — Все, — прозвучал короткий, обрубленный ответ. Феликс не оборачивался. — Тебе это знать необязательно. Вообще. Он продолжил работу, спиной к императору. Воздух в архивах стал густым и тяжелым. Хёнджин стоял, понимая, что только что заглянул за высокую стену, которую Феликс выстроил вокруг себя. И за этой стеной он увидел не просто потерю, а душу, выжженную дотла. Этот кулон был не просто безделушкой — это была вся его семья, уместившаяся на крошечном кусочке металла. И Хёнджин, сам того не желая, прикоснулся к этой ране. Хёнджин, все еще находясь под впечатлением от открывшейся бездны горя, не удержался и сделал еще одну попытку. — Эта девочка... твоя сестра... — начал он, подбирая слова. — Она была... Феликс резко обернулся. В его глазах, еще секунду назад пустых, вспыхнул такой яростный огонь, что Хёнджин невольно отступил на шаг. — Что? — голос Феликса был тихим, но каждый звук в нем был отточен, как лезвие. — Тебе мало? В прошлое моё уже заглянул, в душу плюнул, молодец. Чего еще надо? Я работаю. Не мешаю. Книжки твои пыльные перебираю. Чего ты от меня хочешь?! Он сделал шаг вперед, и хотя был ниже Хёнджина, в его позе была такая неистовая энергия, что казалось, он сейчас бросится на императора, невзирая на последствия. — Мне плевать, с кем я разговариваю! — его голос сорвался на крик, эхом раскатившийся по каменным стенам. — С императором, с богом, с чертом! Про свою семью я больше НИ-ЧЕ-ГО говорить не буду! Понял? Ни-че-го! Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Казалось, все недели сдержанности, вся подавленная боль и ярость вырвались наружу в этом одном взрыве. Хёнджин молчал. Он видел не просто гнев. Он видел сырую, незаживающую рану, которую он сам только что тронул. И впервые за долгое время он почувствовал нечто, отдаленно напоминающее... стыд. Феликс, отдышавшись, снова повернулся к стеллажам. Его спина была прямой и неприступной. — Проваливай, — бросил он через плечо, и в его голосе не было ни страха, ни подобострастия. Лишь ледяное, окончательное отчуждение. Хёнджин не стал ничего говорить. Он развернулся и вышел, оставив Феликса одного в звенящей тишине архивов. Дверь закрылась с тихим щелчком, но в воздухе висели невысказанные слова и тяжесть только что разрушенного хрупкого перемирия. Он перешел черту. И Феликс дал ему понять, что обратного пути нет.

***

На следующий день Феликс явился в архивы как ни в чем не бывало. Его лицо было привычно-насмешливым, взгляд — острым. Но когда Хёнджин, следуя своему новому ритуалу, заглянул туда, Феликс не обернулся на скрип двери. Он делал вид, что полностью поглощен сортировкой свитков. Хёнджин постоял несколько минут, ожидая колкости, которая не последовала. Эта тишина была красноречивее любых слов. Он понял — доступ закрыт. Стена, которую он сам и разрушил своим любопытством, была выстроена заново, став еще выше и неприступнее. — Мне нужны карты северных торговых путей за последние пять лет, — сказал он наконец, нарушая молчание. Феликс молча указал рукой на дальний стеллаж, не отрываясь от работы. — Принеси их мне, — приказал Хёнджин, проверяя границы. Феликс медленно повернулся. В его глазах не было ни злобы, ни покорности. — Ваше Величество, — его голос был вежливым и безжизненным, как камень. — Вы прекрасно видите, где они находятся. Моя задача — содержать архивы в порядке, а не прислуживать вам. Если вам нужны карты, пройдите двадцать шагов и возьмите их сами. Или прикажите сделать это своей страже. Уверен, они не посмеют ослушаться. Он развернулся и снова погрузился в работу. Хёнджин остался стоять, пораженный. Это была не дерзость. Это было нечто новое — холодное, официальное неповиновение. Феликс больше не играл с ним. Он просто выполнял свою работу, отгородившись невидимым, но прочным барьером. Хёнджин сам подошел к стеллажу и взял нужные свитки. Воздух в комнате был ледяным. Он понимал, что потерял нечто большее, чем просто занимательного собеседника. Он потерял... связь. Ту самую связь, что незаметно для него самого начала формироваться между ними. Он ушел, унося с собой тяжелое осознание своей ошибки. И впервые за долгое время он почувствовал себя не всемогущим императором, а просто человеком, который перешел черту и теперь пожинал последствия.

***

Прошло несколько дней. Феликс стал тенью в собственном теле. Он появлялся в архивах, выполнял свою работу безупречно, но был безмолвен. Ни песен, ни сарказма, ни даже взгляда, брошенного в сторону двери, когда та открывалась. Хёнджин приходил каждый день. Он пытался разными способами вывести Феликса из нового оцепенения. — Твои советы по ирригации в долине Речного Тумана дали результат, — как-то сказал он, останавливаясь рядом со столом, за которым работал Феликс. — Урожай пшеницы в этом году будет рекордным. Феликс лишь кивнул, не поднимая головы, и продолжил переписывать поврежденный влагой свиток. — Говорят, в городе появилась новая болезнь, — пробовал Хёнджин в другой раз. — Люди кашляют кровью. Может, в твоих знаниях есть что-то полезное? На этот раз Феликс поднял на него глаза. Взгляд его был пустым. — Я не врач, Ваше Величество. Я хранитель архивов. — И снова опустил голову. Это было хуже, чем гнев. Хуже, чем ненависть. Это было полное, абсолютное безразличие. Феликс выстроил вокруг себя стену из профессиональной вежливости и молчания, и Хёнджин не находил в ней ни единой трещины. Однажды вечером Хёнджин застал Феликса за составлением каталога звёздных карт. Он стоял и смотрел, как тот аккуратно выводит иероглифы, и внезапно его охватило странное чувство — не гнева, а досады. Досады на себя, на ситуацию, на эту непробиваемую тишину. — Довольно, — резко сказал он. Феликс не отреагировал. — Я сказал, довольно! — Хёнджин ударил ладонью по столу, и свитки подпрыгнули. — Хватит этого спектакля! Феликс медленно, очень медленно поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Лишь усталое, холодное ожидание. — Какой приказ угодно будет отдать Вашему Величеству? — спросил он ровным, безжизненным тоном. Хёнджин замер. Все слова застряли у него в горле. Он смотрел на этого человека, которого когда-то считал всего лишь диковинной игрушкой, и понимал, что разбил что-то хрупкое. Что-то, что, возможно, уже невозможно было починить. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полок посыпалась пыль. Феликс дождался, когда шаги затихнут, и только тогда позволил себе глубоко вздохнуть. Его руки дрожали. Он сжал их в кулаки, пока белые костяшки не выступили на коже. Это была его единственная защита. Его единственное оружие. И он не собирался его ронять.