Судьба, цветущая сквозь время

Хёнджин замечал, что его собственное раздражение растет с каждым днем. Он вошел в архивы и, не глядя на Феликса, бросил через плечо: — И что? Ты теперь всю жизнь будешь дуться? Из-за одного вопроса? Феликс не поднял глаз от карт. — Я не дуюсь. Я работаю. — Не притворяйся дураком! — Хёнджин резко обернулся. — Ты прекрасно понимаешь! Я спросил о твоей семье. Да, возможно, некстати. Но я не заслуживаю этого ледяного обращения неделями! Феликс медленно поднял на него глаза. — Вы — император. Вы можете спрашивать что угодно. А я могу не отвечать. Что вас не устраивает? — Меня не устраивает эта игра! — Хёнджин ударил кулаком по столу. — Раньше ты хотя бы был... жив! А сейчас ты просто функция! На губах Феликса дрогнула холодная улыбка. — Поздравляю. Вы добились того, чего хотели. Я научился знать свое место. — Хорошо! — Хёнджин шагнул к нему вплотную. — Знаешь свое место? Тогда встань и поклонись, когда с тобой говорит император! Феликс резко встал, стул с грохотом упал назад. — Довольно! — его голос впервые за недели сорвался. — Хватит уже этих игр! Да, я дулся! Потому что некоторые вещи священны! Потому что нельзя просто так врываться в чужую боль и тыкать в нее пальцами! Вы думаете, корона дает вам на это право? — А твоя дерзость дает тебе право плевать на мои чувства? — закричал в ответ Хёнджин. — Я пытался... Черт возьми, я не знаю, что я пытался! Но видеть тебя таким... безжизненным... — А каким я должен быть? — Феликс отшвырнул свиток в сторону. — Радостным? Благодарным? Вы дали мне комнату вместо темницы? Поздравляю с великодушием! Может, мне петь вам песни? — Да! — Хёнджин схватил его за плечи. — Пой! Ругайся! Делай что угодно! Но перестань быть этим... призраком! Они стояли, тяжело дыша, вцепившись друг в друга. И тогда Хёнджин, не в силах больше сдерживать бурю эмоций, резко притянул Феликса к себе и грубо прижал свои губы к его губам. Феликс застыл от шока, затем попытался оттолкнуть его, но руки Хёнджина сжимали его как стальные тиски. Он не мог сдвинуться с места, не мог вырваться. Его тело напряглось в бесплодной попытке сопротивления, пока губы Хёнджина властно покоряли его, сметая ледяную стену яростью и жаром. Это был не поцелуй нежности. Это было сражение. Заявление. Признание. И когда Хёнджин наконец отпустил его, они оба тяжело дышали, глядя друг на друга с смесью ярости, шока и чего-то еще, чего никто из них не решался назвать. Феликс отшатнулся, его спина ударилась о край стола. Губы горели. В ушах стоял звон. Он смотрел на Хёнджина широко раскрытыми глазами, в которых бушевала смесь ярости, непонимания и... чего-то еще, чего он боялся признать даже сам себе. — Ты... — его голос сорвался на хриплый шепот. — Ты с ума сошел? Хёнджин стоял, его грудь тяжело вздымалась. В его глазах читалась та же буря, что и в глазах Феликса — шок от собственной дерзости, гнев, и под всем этим — странное, щемящее облегчение. Стена рухнула. Пусть и таким варварским способом. — Возможно, — его голос был хриплым. — Но это лучше, чем смотреть, как ты превращаешься в тень. Феликс провел рукой по губам, словно пытаясь стереть следы того поцелуя. Его разум лихорадочно работал, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом внезапно перевернувшемся мире. — И что это было? — он все еще не мог говорить громче шепота. — Новый способ показать свою власть? Убедиться, что я все еще твоя собственность? — Нет! — отрезал Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на отчаяние. — Это было... потому что я не мог больше выносить эту тишину! Потому что твое молчание сводит меня с ума больше, чем все твои дерзости! Они смотрели друг на друга через небольшое пространство комнаты, но пропасть между ними казалась бездонной. Воздух все еще дрожал от только что случившегося. — Ты не имеешь права, — наконец прошептал Феликс. — Ни на что подобное. — Я знаю, — неожиданно согласился Хёнджин. Он провел рукой по лицу, и внезапно он выглядел не всемогущим императором, а просто уставшим человеком. — Но я не могу изменить то, что произошло. Он развернулся и вышел, оставив Феликса одного среди разбросанных свитков и грохочущей тишины. Дверь закрылась с тихим щелчком, но в воздухе витал вкус его губ и эхо его слов. Феликс медленно опустился на пол, прислонившись к столу. Его руки дрожали. Все изменилось. Снова. И на этот раз он не знал, что чувствовать. Ненависть? Да. Но под ней было нечто другое. Нечто опасное и тревожное. Нечто, что заставляло его сердце биться чаще не только от гнева.

***

На следующий день Феликс не пришел в архивы. Он оставался в своих покоях, притворившись больным. Ему нужно было время. Пространство, чтобы переварить то, что произошло. Но Хёнджин не собирался давать ему эту передышку. После полудня дверь в его комнату открылась без стука. На пороге стоял император. В руках он держал поднос с едой. — Говорили, ты нездоров, — произнес он, ставя поднос на стол. Его голос был ровным, но в глазах читалась решимость. Феликс, сидевший у окна, не обернулся. — Уходи. — Нет, — Хёнджин подошел ближе. — Мы должны поговорить. — О чем? — Феликс горько усмехнулся. — О твоем праве вторгаться в мое пространство? Думаю, этот вопрос мы уже исчерпали. — О нас, — тихо сказал Хёнджин. Эти два слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. Феликс наконец повернулся к нему. — Нас не существует. Есть император и его пленник. Все. — Это было правдой, — Хёнджин сделал шаг вперед. — Но что-то изменилось. И мы оба это знаем. Феликс встал, его глаза вспыхнули. — Что изменилось? То, что ты решил добавить к унижению еще и физическое насилие? — Это не было насилием! — голос Хёнджина дрогнул. — Это было... отчаянием. Я не знал, как еще до тебя достучаться. — А теперь ты достучался? — Феликс язвительно рассмеялся. — Поздравляю. И что дальше? Прикажешь мне быть счастливым? Влюбиться в тебя? Хёнджин смотрел на него, и вдруг вся напряженность ушла из его позы. — Нет, — он покачал головой. — Я приказываю тебе быть собой. Дерзким, язвительным, невыносимым. Но живым. А все остальное... — он сделал паузу, — ...остальное я готов заслужить. Феликс замер, пораженный. Эти слова прозвучали так неожиданно, так непохоже на все, что он слышал от Хёнджина раньше. — Ты не знаешь, о чем просишь, — наконец выдохнул он. — Возможно, — Хёнджин повернулся к выходу. — Но я научился ценить неизвестность. Она куда интереснее, чем предсказуемость. Он ушел, оставив Феликса с бушующими мыслями. "Я готов заслужить". Эти слова эхом отдавались в его сознании. Это была новая игра. С новыми правилами. И впервые за долгое время Феликс почувствовал не страх, а нечто иное — опасное, запретное любопытство.