Судьба, цветущая сквозь время

Дни стали наполняться новым смыслом. Теперь их беседы вышли за рамки архивов. Хёнджин начал приглашать Феликса в свои личные покои под предлогом обсуждения государственных дел. Истинная причина была ясна им обоим — это были островки относительной безопасности в море дворцовых интриг. Однажды вечером, сидя у камина в кабинете императора, Феликс изучал отчёты о торговых путях. Внезапно он почувствовал на себе пристальный взгляд. — Что? — он поднял глаза на Хёнджина. — Ничего, — тот отвёл взгляд, но через мгновение снова посмотрел на него. — Просто... странно. — Что странного? — Феликс отложил свиток. — То, что ты здесь. Что я могу говорить с тобой. Что ты... — Хёнджин запнулся, подбирая слова, — ...не пытаешься меня убить или обмануть. Феликс рассмеялся — коротко, беззлобно. — А кто сказал, что я не пытаюсь? Может, я просто жду подходящего момента. Хёнджин улыбнулся в ответ, но в его глазах не было смеха. — В этом-то и дело. Я должен был бы подозревать тебя. Держать под стражей. А вместо этого... — он сделал широкий жест, охватывая комнату, — ...я доверяю тебе больше, чем некоторым членам своего совета. Это признание повисло в воздухе, тяжелое и значимое. Феликс почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Доверие императора было опасным даром. — Это глупо с вашей стороны, — тихо сказал он. — Возможно, — согласился Хёнджин. — Но за последние недели ты доказал свою ценность десятки раз. Твои советы спасли казну от разорения, помогли избежать двух восстаний... — он замолчал, глядя на огонь. — И ты — единственный, кто говорит со мной правду. Феликс молчал, понимая всю глубину этого признания. Он видел, как придворные льстят и пресмыкаются. Видел страх в их глазах. Быть единственным, кто не боится говорить правцу — это была и привилегия, и смертельный риск. — Я не просил этого доверия, — наконец сказал он. — Я знаю, — Хёнджин встретился с ним взглядом. — Именно поэтому я могу тебе доверять. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. В этой тишине было что-то новое — не неловкость, а скорее понимание. Понимание того, что их странные, сложные отношения стали чем-то большим, чем просто игрой между императором и пленником. Феликс смотрел на огонь и думал о том, как странно устроена жизнь. Он, человек из будущего, застрявший в прошлом, нашёл возможно единственного человека, который видел в нём не диковинку, а ценность. И этот человек был самым могущественным и одиноким правителем Корё. — Ваше Величество... — начал он. — Хёнджин, — мягко поправил его император. — Когда мы одни... называй меня Хёнджин. Феликс кивнул, чувствуя, как что-то окончательно сдвигается между ними. Границы стирались, оставляя после себя нечто новое и пугающее. И самое странное было то, что ему начало это нравиться. Они сидели в тишине, и свет от камина отбрасывал теплые блики на лицо Феликса. Хёнджин, до этого молча наблюдавший за огнем, вдруг повернулся к нему, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Божества небесные... — прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Я никогда не видел их так близко. Феликс нахмурился. — Что именно? — Твои веснушки, — Хёнджин протянул руку, но не прикоснулся, а словно обводил контуры в воздухе. — Они... словно золотая пыль, рассыпанная по фарфору. Или крошечные созвездия на бледной коже ночного неба. Феликс почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он отодвинулся глубже в кресло. — Прекрати. Но Хёнджин не слушал. Его взгляд скользнул ниже. — А твои губы... — он задумчиво покачал головой. — Они всегда выглядят так, словно только что сорвали спелую вишню. И когда ты улыбаешься... это как восход солнца после долгой ночи. — Хёнджин, — предупредительно произнес Феликс, его голос дрогнул. Он ненавидел это смущение, которое заставляло его сердце бешено колотиться. — И твои глаза, — продолжал император, его собственный голос стал тише, почти мечтательным. — Когда ты злишься, они становятся ярче расплавленного золота. А когда смеешься... в них появляются искорки, словно кто-то подбросил горсть алмазов в жидкий мед. Феликс встал, отступая к камину. Ему нужно было расстояние. Нужно было остановить этот поток слов, которые проникали под кожу и угрожали снести все его защиты. — Довольно, — сказал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему резкость. — Я не твоя поэма для восхваления. Хёнджин улыбнулся — мягко, почти нежно. — Но ты — моя звездочка. И разве не положено воспевать красоту звезд? — Я не твоя звездочка! — выдохнул Феликс, чувствуя, как смущение смешивается с раздражением. — И перестань смотреть на меня так... так... — Как? — Хёнджин поднялся и сделал шаг вперед. Его глаза сияли в полумраке. — Как на что-то драгоценное? Как на чудо, упавшее с неба прямо в мои руки? Феликс отвернулся, глядя в огонь. Он не мог выдержать этот взгляд. Не мог позволить этим словам проникнуть в него глубже. Но щеки его горели, а в груди что-то сладко и мучительно сжималось. — Ты невыносим, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней твердости. — Я знаю, — тихо ответил Хёнджин. — Но, кажется, тебе нравится это не меньше, чем мне — смотреть на тебя, мой светик. Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Феликс стоял спиной к Хёнджину, глядя в огонь, но видел лишь отблески его слов на внутренней стороне век. Золотая пыль... спелая вишня... алмазы в меду... Он чувствовал взгляд императора на своей спине, ощущал его как физическое прикосновение. — Почему ты так говоришь? — наконец спросил Феликс, не оборачиваясь. Его голос прозвучал приглушенно. — Что тебе от меня нужно? Шаги. Тихое шарканье по ковру. Хёнджин остановился прямо за ним, так близко, что Феликс почувствовал исходящее от него тепло. — Я уже сказал, — прошептал Хёнджин, и его дыхание коснулось затылка Феликса, заставив того содрогнуться. — Я хочу заслужить. Феликс зажмурился. Каждая клеточка его тела кричала об опасности, но что-то другое, тёплое и предательское, тянулось к этому голосу, к этому присутствию. — Ты не можешь, — выдохнул он, но это прозвучало как мольба. — Позволь мне попробовать, — пальцы Хёнджина легонько коснулись его плеча, скользнули по руке. Прикосновение было легким, как дуновение ветерка, но оно обожгло Феликса как раскаленное железо. Он резко обернулся, отступая, пока его спина не уперлась в каменный выступ камина. — Нет, — его голос дрожал. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел слабость, которую вызывал в нем этот человек. — Это неправильно. Ты... ты... — Я твой тюремщик? — Хёнджин стоял перед ним, его лицо было серьезным, но в глазах плясали огоньки от пламени. — Император? Тиран? Что из этого мешает мне видеть красоту? Желать её? Он сделал шаг вперед, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. — Скажи мне, что ты чувствуешь, когда я смотрю на тебя так, — его голос был низким, настойчивым. — Скажи, и я отступлю. Феликс молчал, его грудь тяжело вздымалась. Он не мог сказать. Не мог признаться в том, что слова Хёнджина заставляли его кровь бежать быстрее, что его прикосновения вызывали дрожь, в которой было не только отвращение. — Я... ненавижу это, — выдохнул он, но это была ложь, и он видел по взгляду Хёнджина, что тот это понимает. Уголки губ императора дрогнули. — Лжешь, — мягко сказал он. — Но я приму это. Пока что. Он отступил на шаг, давая Феликсу пространство. Воздух снова начал циркулировать, но напряжение никуда не делось. Оно витало между ними, живое и опасное. — Я не отступлю, звездочка, — тихо произнес Хёнджин. — Но я буду ждать. Пока ты не перестанешь обманывать себя.