Судьба, цветущая сквозь время

Лунный свет, такой же серебристый и обманчивый, как их встречи, заливал укромный уголок императорского сада. Вдали, за стенами, двор погружался в сон, уверенный, что государь в своих покоях или на совете. Но здесь, в густой тени, где пахло влажной землей и ночными цветами, стояли они двое. Хёнджин, скинувший церемонные одежды, в простом темном ханбоке, вел Феликса за руку, как мальчишка-заговорщик. — Закрой глаза, — тихо приказал он, и в его голосе сквозило странное волнение, несвойственное Императору. Феликс послушался, позволив вести себя по скрипучей гравийской дорожке. Через несколько шагов они остановились. — Теперь смотри. Прямо перед ними, освещенный лунным столбом, пробивавшимся сквозь листву, стоял молодой, но уже крепкий дубок. Его листья были темными и резными, а ствол уверенно тянулся вверх. И на одной из его ветвей алел маленький, новый шелковый бантик. — Я посадил его в ту ночь, после того как мы... после того как ты впервые назвал меня по имени, а не титулом, — голос Хёнджина был непривычно тихим, почти застенчивым. Он сделал шаг к дереву, коснувшись коры пальцами. — Я сам выкопал яму, сам принес саженец из дальнего леса. Никто не знает. Феликс смотрел, не в силах вымолвить слово. Император Корё... тайком сажал дерево. Интересно… — Дуб, — прошептал Хёнджин, поворачиваясь к нему. Его глаза в темноте горели. — Он будет жить тысячу лет. Гораздо дольше, чем этот дворец. Дольше, чем память о моих войнах. — Он взял руку Феликса и прижал ее к стволу, чтобы тот чувствовал шершавую, живую кору. — Я посадил его для тебя. Как клятву. Моя любовь к тебе будет жить, пока живет это дерево. И даже дольше. Она пустит корни так глубоко, что переживет самих нас. Он шагнул еще ближе, и теперь его лицо было так близко, что Феликс видел каждую тень на его чертах. — Твоя жена... двор... — с трудом выговорил Феликс, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Они не поймут. — Пусть, — ответил Хёнджин с безрассудной простотой. Его рука легла на щеку Феликса. — Пусть думают, что я безумец. Пусть думают, что это просто дерево. Но ты и я... мы будем знать. Это наша тайна. Наше наследие. Даже когда нас не станет, эта ветвь с алым бантом все еще будет указывать на звезды, под которыми я полюбил тебя. Феликс не находил слов. В его горле стоял ком, а глаза наполнялись влагой, которую он отчаянно пытался сдержать. Этот жест был грандиознее любого дворца, значимее любой короны. Император, чья воля была законом для миллионов, в тишине ночи сажал дерево в честь их запретной любви. — Ты… сумасшедший, — прошептал он наконец, и его голос дрогнул. — Безумный, безрассудный… Хёнджин улыбнулся — редкой, по-настоящему счастливой улыбкой, которая на мгновение стерла с его лица всю тяжесть короны. — Для тебя — да, — его пальцы мягко провели по щеке Феликса, стирая предательскую слезу. — Только для тебя. Он потянул его за собой, под другое дерево. Лунный свет пробивался сквозь листву, рисуя на их лицах и руках причудливые узоры. Феликс прижался лбом к его плечу, вдыхая знакомый запах — сандал и что-то неуловимо другое, что было просто Хёнджином. — А если… — он не решался договорить. Если нас разлучат? Если твоя жена… если двор… — Нет, — Хёнджин понял его без слов. Его голос прозвучал твердо, как дубовая кора. — Ничто не вырвет эти корни. Никто. Эта любовь… она теперь часть земли. Часть этого места. Она будет жить, даже если нам придется скрываться. Даже если весь мир восстанет против. Он наклонился и поцеловал Феликса — не с жаром предыдущих встреч, а с нежностью, которая была страшнее и сильнее любой страсти. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. Когда они наконец разомкнули объятия, на востоке уже занималась первая, робкая полоса зари. — Нам пора, — нехотя прошептал Хёнджин, его пальцы еще раз с нежностью коснулись бантика на ветке. Они молча вернулись во дворец, оставив за спиной свое самое большое и опасное сокровище — молодой дуб, который хранил их тайну и был залогом их будущего. Будущего, которое, как верил Хёнджин, будет долгим, как жизнь этого дерева.

***

Поход был сущим адом. Воздух, пропитанный запахом пота, кожи и страха, резал легкие. Феликс, облаченный в доспехи, казавшиеся ему втрое тяжелее любого современного снаряжения, сжимал рукоять меча так, что пальцы затекали. Его учили. Неделями, до кровавых мозолей на ладонях, Хёнджин и его верные воины вбивали в него азы фехтования, учат уворачиваться, чувствовать ритм боя. Но теория была одним ожиданием, а реальность — совсем другим. Поле боя оглушало. Не цифровыми эффектами, а настоящим, животным ревом тысяч глоток, лязгом стали, хрустом костей. Он видел, как в двух шагах от него падал человек с проломленным черепом, и его тошнило от запаха крови и открытых внутренностей. Хёнджин был повсюду. Казалось, он не сражался, а танцевал смертельный танец. Его клинок был продолжением воли, молнией, рассекающей вражеские ряды. Но даже сквозь шлем Феликс ловил его взгляд — быстрый, проверяющий, полный немой тревоги за него. Именно это и подвело его. Он увидел, как Хёнджин, увлекшись преследованием предводителя вражеского отряда, на миг подставил спину. Феликс, забыв обо всем, бросился вперед, чтобы прикрыть его. Он не увидел слабо утрамбованный участок земли, припорошенный листьями и хворостом. Земля ушла из-под ног с тихим, предательским шелестом. Падение было недолгим, но ошеломительным. Он рухнул в яму-ловушку, утыканную внизу заостренными кольями. Последним отчаянным усилием он сумел перекатиться, избежав смертельного удара, но острое дерево все же прочертило огненную полосу по бедру, а голова с силой ударилась о землю. В глазах потемнело. Сознание поплыло. Он лежал на дне ямы, и сквозь нарастающий гул в ушах до него донесся один-единственный звук. Не рев битвы, не лязг оружия. А его имя. Это был не приказ, не зов полководца. Это был крик, вырванный из самой глубины души, полный такого ужаса, такого отчаяния, каких Феликс не слышал никогда. Голос, который терял все — империю, корону, сам воздух. «ФЕЛИКС!» И все. Тишина. --- Он дернулся, пытаясь вдохнуть, и сел на кровати. Сердце колотилось, выбивая сумасшедший ритм. Но вместо запаха влажной земли и крови в ноздри ударил стерильный, фильтрованный воздух. Вместо грубых шерстяных одеял — мягкая, технологичная ткань. Он медленно повертел головой. Комната. Его комната. С голыми стенами, голографическим экраном, замершим на паузе, и большим окном, за которым в ночном небе бесшумно скользили летающие машины, оставляя светящиеся следы. В ушах стояла оглушительная тишина. Тишина, которую не нарушал ни скрип доспехов, ни ржание коней, ни его собственное прерывистое дыхание. — Доброе утро, Феликс. Ваши показатели жизнедеятельности указывают на учащенное сердцебиение и повышенный уровень кортизола. Вам приснился кошмар? Голос Эйра, голосового нейро-помощника, был ровным, бесстрастным и до ужаса знакомым. Феликс поднял дрожащие руки. Ни царапин, ни грязи, ни следов от тяжелых лат. Только чистая, целая кожа. Он провел ладонью по щеке, словно пытаясь стереть призрачное прикосновение чужих губ. Прикосновение, которое было таким реальным. Неужели… это был сон? Слово казалось кощунственным. Оно обесценивало все. Боль от ран, вкус его поцелуев, запах его кожи, смешанный с дымом и сандалом. Обесценивало тот дуб с алым бантиком. Обесценивало крик, который до сих пор отдавался эхом в его душе. Неужели эти чувства… но как? Почему? Они были слишком яркими, слишком острыми, слишком… его. Он чувствовал пустоту, зияющую дыру в груди, которую не могла заполнить ни одна технология этого мира. Он закрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Хёнджина — не императора, а человека, смотрящего на него в лунном свете под сенью их дерева. Это не мог быть сон. Это не имело права быть сном. Ноги несли его сами, обгоняя мысли, заглушая оглушительный гул города. Он мчался в тот неживой участок, на то самое место, где когда-то, в другой жизни, купил старый артефакт с высеченными иероглифами. Тот самый камень, который стал порталом в его другую реальность. Сердце бешено колотилось, когда он влетел на поляну. И вот он. Тот самый валун, поросший мхом. Он рухнул перед ним на колени, дрожащими пальцами ощупывая холодную, шершавую поверхность. Его глаза искали знакомые линии, вмятины, знаки. И он нашел их. Те самые иероглифы. Но они были… серые. Безжизненные. Просто выцветшие углубления в камне, лишенные той таинственной энергии, что когда-то манила его. — Нет, — вырвалось у него сдавленно. — Нет, нет, нет… Он начал нажимать на них, сначала аккуратно, потом с отчаянием, с силой, от которой заболели костяшки пальцев. Он бил по камню ладонями, умоляя, требуя. — Верни меня! Верни меня к нему! — его голос сорвался на крик, но камень оставался немым и холодным. Ничего. Снова ничего. Отчаяние, острое и леденящее, сдавило горло. Слезы, которые он сдерживал с момента пробуждения, хлынули потоком. Он бессильно облокотился лбом о холодный камень, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Все это… любовь, боль, страх, страсть… было всего лишь сном? Продуктом его больного воображения? Это казалось невозможным кощунством. И тогда что-то маленькое и твердое упало ему на макушку, отскочило и покатилось по траве. Феликс медленно, почти машинально, опустил взгляд. Желудь. Конечно, уже почти осень… Он смахнул слезы тыльной стороной ладони и поднял голову, чтобы посмотреть на дерево, под которым стоял. Высокий, раскидистый дуб. Его взгляд, затуманенный слезами, скользнул по мощному стволу, поднялся вверх по ветвям… и замер. Что-то алело там, на одной из нижних, толстых ветвей. Что-то маленькое, порванное, испачканное грязью и выцветшее от времени. Но цвет… размер… Сердце Феликса пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Не может быть. Он резко подпрыгнул, с трудом ухватился за шершавую кору и, не чувствуя боли в пальцах, сорвал тряпицу. Он спустился на землю, затаив дыхание, и разглядывал ее в дрожащих ладонях. Тот же шелк. Тот же оттенок алого, угадывающийся под слоями пыли и времени. Тот самый бантик. --- Тронный зал был пуст. Последний проситель удалился, низко кланяясь, и тяжелые двери с глухим стуком закрылись, оставия Хёнджина в одиночестве на возвышении. Он сидел, откинувшись на спинке трона из черного дерева и слоновой кости, но его поза была не позой властителя, а позой истощенного человека. В пальцах он бесцельно вертел массивную перстень-печатку, но мысли его были далеко. Советы, доклады, просьбы — все это пролетало мимо его ушей, как назойливое жужжание мух. Он отдавал распоряжения, кивал, но его разум был там, в пыли походной дороги, где до сих пор стоял отчаянный, хриплый крик, вырвавшийся из его собственной груди. «ФЕЛИКС!» Они обыскали все вокруг той проклятой ловушки. Разрыли землю. Ни тела, ни крови, ни клочка одежды. Его звездочка исчезла, словно растворился в воздухе. Осталась только рана на его плече от копья — тупая, ноющая боль, которая была ничтожна по сравнению с разверзшейся пустотой внутри. Вечером он механически отправился в покои императрицы Кан. Она встретила его с привычной, холодной учтивостью. Ее прикосновения были легкими, умелыми, но они вызывали у него лишь острую, почти физическую тошноту. Он закрыл глаза, пытаясь представить другое лицо, другие руки, другой запах — не дорогих благовоний, а кожи, смешанной с пылью и дымом костра. Но образ был призрачным, ускользающим. — Ваше Величество, вы не в духе, — констатировала Кан, отворачиваясь к стене. В ее голосе не было ни капли истинной заботы, лишь констатация факта. Он не ответил. Поднялся с ложа, накинул халат и вышел, не оглядываясь. Ее молчаливое неодобрение тянулось за ним по пятам, но было ему безразлично. Он вышел в сад. Ноги сами понесли его по знакомой тропинке, в тот самый укромный уголок. Луна, та же самая, что освещала их тайные встречи, холодно серебрила листву. Он подошел к молодому дубу. Бантика не было. Странно, но ведь он сам же недавно завязывал его. Может слуги убрали… — Где же ты? — прошептал он в безмолвную ночь. Ответом была лишь тишина. Та же самая тишина, что царила в его покоях, в тронном зале, в его душе. Империя лежала у его ног, но он впервые за всю свою жизнь чувствовал себя нищим. Он отдал бы все — трон, земли, свою жизнь — за один шанс снова услышать тот дерзкий смех, почувствовать это непокорное прикосновение. Он стоял так долго, пока холод не проник в кости. Пустота не уходила. Она стала его новой короной, его новым троном. И как теперь с этим жить?