Судьба, цветущая сквозь время

Месяц прошел, как один долгий, безрадостный день. Тень от исчезновения Феликса легла на всю империю, но нигде она не была такой густой и непроглядной, как в сердце императора. Хёнджин выполнял свои обязанности с ледяным, отточенным автоматизмом. Он вершил суд, принимал послов, подписывал указы — но его взгляд был пуст, а голос лишен каких-либо интонаций. Он стал призраком на собственном троне. И вот в один из таких дней, когда тяжелые рисовые облака нависли над дворцом, предвещая дождь, императрица Кан, в сопровождении старшей придворной дамы, появилась в его покоях. Ее лицо было торжественным, но в глазах не было и тени тепла. — Ваше Величество, — ее голос прозвучал четко, выверенно, как заученная речь. — Я имею честь сообщить вам радостную весть. Врачи подтвердили — я ношу под сердцем вашего наследника. Воздух застыл. Придворные, присутствовавшие при этом, замерли в почтительных поклонах, но Хёнджин чувствовал их взгляды — полные ожидания, лести, расчета. Он медленно поднял голову. Взгляд его скользнул по бесстрастному лицу жены, по ее еще плоскому животу, где зародилась не любовь, а династический долг. И он улыбнулся. Это была жуткая, натянутая маска, которая никого не могла обмануть, но которую от него ждали. Уголки его губ дрогнули и потянулись вверх, но глаза оставались мертвыми, как темные озера. — Это великая радость для Корё, — произнес он ровным, металлическим голосом. — Поздравляю вас, супруга. Он выполнил свой долг. Продолжил род. Но в ту ночь, когда он по обычаю должен был посетить ее покои, его охватила такая глубокая, физическая тошнота, что он едва сдерживал рвотные позывы. Прикосновения Каи были легкими, умелыми, но холодными, как прикосновение змеи. Он закрыл глаза, пытаясь силой воли вызвать в памяти другой образ: дерзкую ухмылку, россыпь веснушек на скулах, горячие губы, шепчущие его имя без титулов. Но образ Феликса был призрачным, ускользающим, как дым, и от этого боль становилась только острее. Он встал с ложа, не проронив ни слова, и ушел под молчаливый, осуждающий взгляд императрицы. Ее неодобрение было ему так же безразлично, как шелест занавесок на ветру. Он бесцельно бродил по спящему дворцу, а потом его ноги сами понесли его за пределы — в город, в его самые бедные и грязные кварталы. Он надеялся, что боль в ногах и резкие запахи заглушат боль в душе. В предрассветных сумерках он наткнулся на полуразвалившуюся хижину, затерянную в бамбуковой чаще. У входа сидел старик в поношенной одежде, и его глаза, древние и проницательные, уставились прямо на Хёнджина, словно видя насквозь его дорогие шелка и имперскую осанку. — Тень на душе владыки так тяжела, что гнетет к земле даже его царственные плечи, — тихо произнес старик. Его голос был похож на шелест сухих листьев. — Твое сердце не здесь. Оно истекает кровью, пытаясь дотянуться до того, кто затерялся за пеленой времен. Обычно Хёнджин разогнал бы такого шарлатана. Но сейчас, в своей бездонной отчаянности, он замер, и в его глазах вспыхнула искра дикой, безумной надежды. — Ты… ты можешь показать его? — голос Хёнджина, обычно властный и уверенный, дрогнул, став голосом просто человека. — Можешь? Старик, не говоря ни слова, кивнул и жестом пригласил его внутрь. В центре бедной хижины на грубом деревянном столе стояла хрустальная сфера, пыльная и неприметная. Маг провел над ней узловатой рукой, что-то напевая под нос. Туман в глубине шара заклубился, заструился, и тогда Хёнджин увидел. Он резко вскочил, с грохотом опрокинув табурет. Его пальцы впились в край стола, белые от напряжения. В сфере он увидел него. Феликса. Он лежал на кровати невиданной формы, в комнате с неестественно ровными стенами и ярким, холодным светом, льющимся отовсюду. Он был жив. Но мир вокруг него был чуждым, пугающим, воплощением какого-то леденящего душу кошмара из металла и стекла. — Я могу к нему пойти? — выдохнул Хёнджин, его взгляд был прикован к изображению. — Скажи, что могу! — Путь существует, — медленно проговорил маг, и в его глазах мелькнула тень тревоги. — Но мир, в который ты стремишься, владыка, может показаться тебе адом. Он лишен гармонии, наполнен железными чудовищами и ядовитым воздухом. — Никакой ад не может сравниться с тем, в котором я нахожусь сейчас! — страсть и отчаяние прорвались наружу. — Мир без него — вот истинный кошмар! Маг долго смотрел на него, а затем кивнул. Он повел Хёнджина в глубь чащи, на заброшенный пустырь, где среди бурьяна лежал огромный, покрытый мхом и пылью веков камень. Старик сдул пыль с его поверхности, расчистил цепкими пальцами густой плющ. И тогда Хёнджин увидел те самые загадочные знаки, которые однажды видел Феликс. Они слабо светились в утренних сумерках. — «Устремление», — прошептал маг, касаясь рун. — Воля, что сильнее времени и пространства. Она позвала тебя, и она откроет тебе дорогу. Положи ладонь и пожелай оказаться рядом с ним. Хёнджин не раздумывал ни секунды. Он прижал ладонь к холодному камню, закрыл глаза и изо всех сил подумал о Феликсе. О его улыбке, его голосе, его тепле. И мир взорвался. Ощущение было сродни падению в бездну. Его тело рвало на части, сознание уплывало, захлестываемое вихрем света и звука. А потом — тишина. И резкий, пронзительный холод. Он очнулся, лежа на сырой земле. Мага и бамбуковой рощи не было. Он был на том же пустыре, но все вокруг изменилось. Его оглушил нарастающий, чудовищный гул — рев моторов, сирены, гул голосов. Он встал, пошатываясь, и его взгляду открылся кошмар. Повозки без лошадей, сделанные из блестящего материала, неслись с невообразимой скоростью. Башни из стекла и стали пронзали грязное небо. Воздух был густым и горьким, пах гарью, озоном и чем-то незнакомым. Люди в уродливых, безвкусных одеждах шли мимо, тыкая пальцами в светящиеся плитки в своих руках. Они останавливались и глазели на него — на его расшитые золотом шелка, длинные волосы, на его потерянное и величественное лицо. Он был диковинкой, призраком, затерявшимся в стальном городе. Он пошел вперед, не зная дороги, ведомый лишь одним именем, что стучало в его висках, как набат.

***

Жизнь превратилась в существование. В серую, безрадостную рутину, где каждый день был похож на предыдущий. Он механически ходил на работу в свой офис с голыми стенами, отвечал на электронные письма, возвращался в свою стерильную, тихую квартиру. Он пытался забыться в музыке, в фильмах, в бесцельных прогулках, но память о другом мире, о другом человеке, жгла его изнутри, как незаживающая рана. Запах сандала и пыли, вкус его губ, ощущение грубого шелка под пальцами — все это было реальнее, чем блеклый мир вокруг. В один из таких дней, пытаясь заставить себя вернуться к подобию нормальности, он решил сходить в супермаркет. Он шел по тротуару, уставившись в асфальт, стараясь не видеть ничего и никого, пытаясь заглушить внутреннюю боль. И вдруг… краем глаза он уловил что-то. Вспышку цвета в монохромном потоке серых пиджаков и джинсов. Яркий, насыщенный синий, расшитый причудливыми золотыми драконами. Шелк. Тот самый, дорогой, тяжелый шелк ханбока, который он так часто, с смесью дерзости и нежности, стаскивал с могучего тела Хёнджина в тайные ночи. Сердце Феликса остановилось, замерло в груди, а потом рванулось в бешеной, болезненной скачке, от которой перехватило дыхание. Он замер на месте, медленно, не веря своим глазам, поднимая голову. Люди на улице замедляли шаг, оборачивались, показывали пальцами, шептались. Их взгляды были прикованы к высокой, величественной фигуре, стоявшей посреди тротуара, как островок потерянного времени, как воплощение древней легенды в самом сердце современного кошмара. Этот мужчина с длинными волосами, в роскошных, нелепых здесь одеждах, смотрел вокруг с таким потерянным и гордым отчаянием, что сжимало сердце. Кровь ударила в виски, мир поплыл. Губы сами разомкнулись, и из его груди вырвался крик — крик, в котором смешались года тоски, шок, неверие и безумная, пьянящая надежда. Крик, который перекрыл весь шум чужого и страшного мира. — Хёнджин?