Полюби Меня

Прошло три дня. В особняке воцарилась хрупкая, натянутая тишина. Отпуск, выхлопотанный Тессой, подошёл к концу, но Джей не вернулась к своим обязанностям старшей горничной. Она по-прежнему оставалась в комнате Тессы, выходя лишь по необходимости и избегая любых встреч. Она не выглядела счастливой, но и не была той опустошённой оболочкой, что была раньше. Она просто существовала, медленно зализывая раны в безопасном убежище, которое создала для неё подруга. Син стала её невольной тенью. Девочка, казалось, инстинктивно понимала, когда Джей становилось особенно тяжело. Она не лезла с разговорами, но подсаживалась рядом, молча брала её руку или просто сидела, глядя в окно. Это молчаливое присутствие, странным образом, помогало больше любых слов. Эн старался держаться подальше. Он видел Джей лишь однажды — мельком, когда она вышла в библиотеку за книгой. Их взгляды встретились на секунду. В её глазах не было ни ненависти, ни слёз. Лишь усталое, отстранённое безразличие. И это ранило его сильнее, чем любая ярость. Он был для неё просто пустым местом. Призраком. Он сосредоточился на работе, стараясь быть незаметным. С Ви он был вежлив, но холоден, и она, кажется, начала понимать, что её роль в его жизни закончилась, едва успев начаться. Перелом случился на четвертый день. Эн, проходя по коридору, услышал за дверью в одну из гостевых комнат громкий плач Син. Он замер, сердце уходя в пятки. Без раздумий он распахнул дверь. В центре комнаты, на полу, сидела Син, обхватив руками колено, с которого сочилась кровь. Она упала, пытаясь дотянуться до вазы на высоком столике. А рядом, на корточках, стояла Джей. В её руках был чистый носовой платок, которым она уже пыталась остановить кровь. На её лице не было ни отвращения, ни раздражения, лишь сосредоточенная решимость. Увидев его, Джей на мгновение застыла. Потом её взгляд скользнул по нему, и она, не сказав ни слова, просто отступила на шаг, давая ему место. Эн бросился к сестре. —Син! Что случилось? —Упала... — всхлипывала та. — Больно... Он подхватил её на руки, чтобы отнести и обработать рану. Проходя мимо Джей, он остановился. — Спасибо, — тихо сказал он, не глядя на неё. Джей ничего не ответила. Она просто стояла, сжав в руке окровавленный платок, и смотрела ему вслед. Когда он скрылся за дверью, она медленно выдохнула. Это было маленькое, ни к чему не обязывающее событие. Но впервые за долгое время они не пытались ранить друг друга. Они просто... помогали. Каждый по-своему. Возможно, это и был тот самый первый, неуверенный шаг к чему-то новому. Не к дружбе и не к любви. Просто к хрупкому, молчаливому перемирию, при котором они могли существовать под одной крышей, не пытаясь уничтожить друг друга. И для начала этого было достаточно. Эн уложил Син в её комнате, обработал ссадину и, успокоенная и уставшая от слёз, девочка быстро уснула. Стоя над её кроватью, он понимал, что больше не может откладывать. Маленький инцидент стал последней каплей. Он должен попытаться. Хотя бы попытаться. Он нашёл Джей в библиотеке. Она стояла у полки, вглядываясь в корешки книг, но взгляд её был рассеянным. Услышав его шаги, она обернулась. На её лице не было испуга или гнева, лишь усталая настороженность, будто она ожидала нового удара. Они стояли молча, разделённые несколькими метрами и целой пропастью из обид и боли. — Джей, — начал он, и его голос прозвучал хрипло. Он сглотнул и попробовал снова. — Мне нужно... мне нужно извиниться. Она не перебивала, просто смотрела на него, и в её серебристых глазах он читал целую жизнь — все те дни, когда он смотрел на неё с обожанием, и все те дни, когда она отворачивалась. — Я... я был ослеплён. Озлоблен. Я думал только о своей боли и совершенно не думал о твоей. О том, что ты... что ты тоже можешь страдать. Что за твоей злостью скрывается что-то ещё. — слова давались ему с трудом, они рвались наружу неровными кусками. — Я использовал Ви. Я устроил этот... этот цирк в библиотеке, чтобы сделать тебе больно. И я добился своего. Но я не понимал, во что это может вылиться. Я не хотел... — он замолча, не в силах произнести «я не хотел, чтобы ты умерла». Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я прошу прощения. За всё. За эти два года, что я молчал и позволял всему продолжаться. За свою глупую, уродливую месть. За то, что не увидел человека за той... маской, которую ты носила. Я был идиотом. Настоящим идиотом. Он закончил и замер, ожидая её насмешки, её гнева, её ледяного презрения. Но она молчала ещё несколько секунд, её взгляд был прикован к полу. Когда она наконец заговорила, её голос был тихим, без единой нотки привычной ему резкости. — Я... тоже. — она с трудом выговорила это. — Я не умею... просить прощения. Но я должна. Я была чудовищем. Я пинала тебя, потому что... потому что боялась. Боялась, что если подойду ближе, ты увидишь, какая я на самом деле... сломанная. И бросишь. Лучше уж быть той, кого ненавидят, чем той, кого бросают. Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы, но она не дала им скатиться. — Я искалечила нас обоих. И я не знаю, можно ли что-то исправить. Доверие... его не вернуть вот так. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я не прошу доверия. Я не прошу ничего. Просто... хотел, чтобы ты знала. Что я понимаю. И что мне жаль. Они снова стояли в тишине. Непримиримые враги, произнёсшие первые слова перемирия. Между ними всё ещё зияла пропасть, но теперь через неё был перекинут хрупкий, невидимый мостик из этих двух, неловких, выстраданных извинений. — Ладно, — наконец выдохнула Джей, отводя взгляд. — Ладно. Она повернулась и вышла из библиотеки, оставив его одного. Её «ладно» не было прощением. Это было признанием. Признанием того, что они оба сломаны. Признанием того, что война, наконец, окончена. А что придёт ей на смену — покажет только время. Но для начала было достаточно и этого. Прошла неделя. В особняке установился новый, хрупкий порядок. Джей постепенно возвращалась к обязанностям, но делала это медленно и без привычной резкости. А по пятам за ней, как маленькая тень, следовала Син. Их связь была странной и трогательной. Девочка, которую все считали ребёнком с ограниченным пониманием, оказалась поразительно чуткой. Она не говорила много, но её действия были красноречивее любых слов. Если Джей протягивала руку к ножницам, чтобы подрезать нитку, маленькая ладонь тут же ложилась сверху. — Нет, — твёрдо говорила Син, вынимая ножницы из её пальцев. — Я сама. И она принималась колдовать над тканью, её движения были неуклюжими, шов получался кривым, но она вкладывала в это всё своё упорство. Джей смотрела на это, и её бесила эта медлительность, эта гиперопека. Но в то же время она понимала. Понимала, что за этим стояло. Мысли о самоубийстве не ушли. Они притихли, превратились в фоновый шум, в тяжёлый осадок на дне сознания. Но они были. И Син, со своей детской прямотой, видела эту тень в её глазах. Поэтому она отбирала не только ножницы. Она забирала штопоры, длинные булавки, даже тупой масляный нож с закруглённым концом, которым невозможно было порезать даже масло. — Тебе не надо, — было её неизменным аргументом. — Ты должна отдыхать. Однажды Джей, доведённая до предела этой опекой, резко повернулась к ней: — Хватит, Син! Я не ребёнок! Я могу сама подрезать цветок в вазе! Девочка не испугалась. Она посмотрела на Джей своими большими, серьёзными глазами. — Но ты... не должна, — ответила она просто. — Потому что я... боюсь. И в этих словах не было манипуляции. Была простая, детская правда. Она боялась её потерять. И этот страх был сильнее её собственной ненависти, сильнее любых обид. Джей отступила. Гнев испарился, сменившись тем самым знакомым, щемящим чувством, которое она всё чаще стала испытывать в присутствии этой девочки — благодарностью. Что касается Эна, то Син упорно его игнорировала. Если он пытался заговорить, она разворачивалась и уходила, хлопая дверью. Если он приносил ей её любимые карандаши, она отказывалась их брать. Она не злилась открыто. Она просто вычёркивала его из своего мира. Её преданность была абсолютной и безоговорочной — она выбрала Джей, и брат, причинивший ей боль, временно перестал для неё существовать. И вот так они и жили — две раненые души, нашедшие друг в друге странное, но прочное утешение. Одна — учась заново дышать и доверять. Другая — обнаружив в себе недетскую силу быть чьим-то якорем в бушующем море отчаяния. И пока эта маленькая девочка с костылём и упрямым взглядом была рядом, у Джей появлялась причина не смотреть в сторону тех острых предметов, что она так ревностно у неё отбирала. Эн подкараулил сестру в узком коридоре, ведущем в её комнату. Он знал, что это его последний шанс. — Син, подожди, нам нужно поговорить, — он попытался блокировать ей путь, но она тут же отпрянула, как ошпаренная. — Не хочу! — её лицо исказилось гримасой гнева, который он никогда у неё не видел. — Уходи! — Пожалуйста, просто выслушай... — он попытался взять её за руку, но она вырвалась. — Нет! Ты — предатель! — выкрикнула она, и это детское слово прозвучало как приговор. — Плохой! Плохой парень! Эн отшатнулся. «Плохой парень». После всех лет, когда он был для неё «большим братиком», её «хорошим» и «самым лучшим» — это было больнее любого удара. — Син, я... я не хотел... — он попытался начать своё жалкое оправдание, но она не дала ему и рта раскрыть. — Молчи! — она тряхнула головой, её косички разлетелись. — Ты её обидел! Тую, которую любишь! Зачем? Зачем обижать того, кого любишь? Ты её... унизил! И теперь она... теперь она хочет умереть! Ножницами! А я... — её голос дрогнул от ярости и отчаяния, — я каждый раз забираю у неё ножницы! И она не злится! Потому что она понимает! А ты... ты даже не пришёл! Она сделала шаг вперёд, её маленькое личико было искажено неподдельной болью. — Тебе сказали, что она чуть не умерла! А ты что сделал? Ничего! Сидел и думал! Думал, что всё само пройдёт! А она не проходит! Она до сих пор плачет, когда думает, что я не вижу! В её словах не было детской наивности. В них была горькая, взрослая правда, которую она, со своим особым восприятием, ухватила и прочувствовала острее любого взрослого. — Ты не просто обидел, — выдохнула она, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Ты бросил её, когда ей было хуже всех. А я... я не бросила. И никогда не брошу. Она посмотрела на него с таким разочарованием и презрением, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Потом она резко толкнула его в грудь, прорвалась мимо и скрылась в своей комнате, громко захлопнув дверь. Эн остался стоять в пустом коридоре, оглушённый её тирадой. Его собственные мысли и угрызения совести, которые он считал такими глубокими, оказались жалкими и эгоистичными по сравнению с этой простой, ясной детской логикой. Она была права. Он не просто совершил ошибку. Он проявил трусость. И его собственная сестра, ребёнок, указала ему на это с беспощадной прямотой. Теперь ему предстояло жить не только с виной перед Джей, но и с тем, что он навсегда потерял уважение самого близкого человека.