Полюби Меня

Эн стоял в тёмном коридоре, и слова сестры жгли его изнутри, как раскалённые угли. «Ты бросил её, когда ей было хуже всех». Он не мог больше просто сидеть и думать. Мысль о том, чтобы подойти к Джей и заговорить, вызывала у него приступ паники — он слишком ярко представлял её ледяной, безразличный взгляд. Но делать ничего не мог. И тогда он вспомнил. Романы, которые он тайком читал в библиотеке, прячась от всех. Там были истории о рыцарях, которые заслуживали прощение не словами, а поступками. Молча. Он действовал как вор, выслеживая её распорядок. Он узнал, что она рано утром, до подъёма остальной прислуги, выходит в сад подышать воздухом. Именно тогда, в предрассветных сумерках, он пробрался в её комнату — ту самую, которую она теперь делила с Тессой, — и оставил на прикроватном столике первый «сигнал». Тёмно-бардовая, почти чёрная роза, с бархатистыми лепестками, пахнувшая ночью и тайной. Она стоила ему полдня жалованья, но он не сомневался. Рядом с розой он положил маленькую шоколадную конфету в золотой фольге — те самые, что она в былые времена, украдкой, покупала на рынке, когда у них выдавались редкие выходные. И записку. Не длинное письмо с оправданиями, а просто клочок бумаги с одним словом, выведенным его нетвёрдым почерком: «Прости» И внизу — не полное имя, а просто буква «Н». Созвучно с его именем. Намёк. Возможность отмахнуться, если она захочет. Сделать вид, что не поняла. На следующее утро он, прячась за шторой, наблюдал, как она возвращается с прогулки. Он видел, как она замерла на пороге, увидев подношение. Она не бросилась к нему. Не разрыдалась. Она медленно подошла, взяла розу, поднесла к лицу, вдыхая аромат. Потом её пальцы потянулись к конфете. Она развернула фольгу и отломила маленький кусочек. Он видел, как сжались её челюсти, когда шоколад растаял у неё во рту. Это был вкус воспоминаний. Вкус того времени, когда всё было проще. Она не побежала к нему. Не стала искать. Она просто стояла минуту, глядя в пустоту, сжав в руке записку. Потом аккуратно положила всё обратно на столик и вышла из комнаты. Но она не выбросила это. И для Эна, который ожидал ярости или презрительного молчания, это было маленькой, но значимой победой. Она приняла его молчаливый знак. Не простила. Но приняла к сведению. И это был его первый, робкий шаг в долгом и, возможно, безнадёжном пути к искуплению. Эн продолжал свою тихую кампанию. Он превратился в тень, в призрака, чьё присутствие выдавали лишь маленькие, продуманные подношения, появлявшиеся в комнате Джей с завидной регулярностью. На смену тёмной розе пришла коробка с угольными карандашами и мелками пастельных тонов. Он видел, как она иногда, в редкие минуты покоя, выводила на клочках бумаги яростные, резкие штрихи — чаще всего это был он, изображённый в виде жалкого, раздавленного червяка. Но это было хоть что-то. Значит, она всё ещё что-то чувствовала. И он надеялся, что хорошие инструменты помогут ей выплеснуть эту ярость на бумагу, а не копить в себе. Он отложил на эти карандаши целых пять евро — сумму для него немалую. Они лежали в простой деревянной коробке рядом с новой запиской. На этот раз он вывел с трудом: «Ты не злишься?» И снова — лишь буква «Н» внизу. На этот раз реакция была иной. Вернувшись в комнату, Джей взяла коробку, открыла её и провела пальцем по аккуратно заточенным карандашам. На её лице мелькнуло что-то неуловимое — не смягчение, нет, но скорее... недоумение. Она взяла один из карандашей, переломила его пополам с сухим щелчком и бросила оба конца в мусорную корзину. Эн, наблюдавший из укрытия, почувствовал, как у него ёкнуло сердце. Но потом он увидел, что она не выбросила саму коробку. Она поставила её на полку, рядом с книгой. А сломанный карандаш... это был жест. Яростный, но честный. Она не принимала его дар с благодарностью, но и не отвергала его полностью. Она демонстративно уничтожила часть его, оставив саму возможность. Это была странная, извращённая форма диалога. Он — предлагал знаки внимания. Она — частично их уничтожала, но оставляла дверь приоткрытой. Это было мучительно, но это было лучше, чем полная стена молчания. И Эн понял, что готов продолжать эту немую игру, сколько потребуется. Потому что даже такая, уродливая реакция была доказательством, что он для неё не пустое место. И в его ситуации это было уже много. Неделя молчаливых подношений превратилась в две. Эн уже извёлся весь, его нервы были натянуты как струны. Он оставлял конфеты, которые она теперь просто игнорировала. Новые карандаши — она их больше не ломала, но и не прикасалась. Записки становились всё более отчаянными. «Давай встретимся?» «Мы оба были не правы». «Давай начнём всё сначала». Ответа не было. Лишь гробовая тишина, которая сводила его с ума больше, чем её прежние крики. Он чувствовал себя дураком, играющим в одни ворота. И вот, исчерпав слова, он написал то, что таилось в нём всё это время, главный вопрос, ответ на который он боялся услышать: «Ты меня ещё любишь?» Он положил записку на её подушку, там, где она не могла её не заметить, и спрятался в своём укрытии — в нише за тяжёлым гардеробом в коридоре, откуда был виден дверной проём её комнаты. Сердце его бешено колотилось, когда она вошла. Она подошла к кровати, взяла клочок бумаги. Он видел, как её плечи напряглись. Она прочла. И тогда она не повернулась, не стала искать его глаза. Она просто стояла спиной к дверному проёму, к его укрытию, и он понял — она знала. Все эти дни она знала, что он наблюдает. И тогда, почти шёпотом, но так чётко, что каждое слово отпечаталось у него в мозгу, она сказала в пустоту, в сторону гардероба, в него: — Пока не хочу тебя видеть. И, отложив записку, она так же спокойно вышла из комнаты. Эн остался сидеть в своей нише, оглушённый. Это не был отказ. Это не было «нет». Это было «пока не хочу». В этих словах была усталость, боль, недоверие, но не окончательность. Она оставляла крошечную, едва заметную щель. Возможно, для будущего. Возможно, просто из жалости. Он не знал, что это значит. Но он понял главное: его назойливые подношения и мольбы надо прекратить. Она дала ему свой ответ. Теперь ему оставалось только одно — ждать. Ждать и уважать её границы. Впервые за всё время он понял, что настоящее искупление начинается не с навязчивых попыток загладить вину, а с тихого, терпеливого принятия чужой боли и права на расстояние. И это было самое трудное задание из всех, что ему приходилось выполнять. Отношения Эна и Ви претерпели странную, но целительную трансформацию. Напряжение между ними растворилось, сменившись спокойной, почти братской теплотой. Именно Ви, к удивлению Эна, стала инициатором этого перемирия. Они как-то раз оказались вдвоём в пустой кладовой, расставляя провизию, и Ви, не глядя на него, тихо сказала: — Я, кажется, начинаю тебя разлюблять. Эн замер с банкой консервов в руках. — Это... хорошо? — осторожно спросил он. — Да, — она наконец посмотрела на него, и в её глазах не было ни обиды, ни боли, лишь лёгкая усталость и принятие. — Потому что я поняла. Ты её любишь. И она, кажется, всё ещё любит тебя, хоть и не знает, как с этим быть. А я... мне уже плевать на ваши драмы. Но я не хочу терять тебя совсем. Давай останемся друзьями. Нормальными друзьями. И они остались. Теперь их разговоры были лишены флирта и намёков. Они говорили о работе, о погоде, а иногда Ви, с искренним любопытством, спрашивала: — Ну и как она? Джей? Эн пожимал плечами, наливая ей чай. — Не знаю. Вроде не злится. Вроде... ещё не разлюбила. Но видеть меня не хочет. Сказала «пока». — А ты чего хотел? — Ви отхлебнула чаю. — После того, что ты устроил, чтобы она с распростёртыми объятиями побежала? Жди. Если она захочет — сама придёт. — Мы один раз вроде как поговорили, — делился он с ней, как с единственным человеком, кто мог его понять. — Но я не понял... она меня простила или просто сказала «отстань» из жалости. Ви смотрела на него с лёгкой усмешкой. — Какая разница? Главное, что она сказала. А не простила она тебя или нет — это ты узнаешь только со временем. Если дождёшься. И Эн ждал. Он перестал оставлять подарки и записки. Он просто делал свою работу, старался быть полезным и не попадаться ей на глаза. Иногда их взгляды случайно встречались в коридоре. Она не отводила глаз сразу. Она смотла на него секунду, две — с тем же нечитаемым выражением усталой ясности, — а потом продолжала свой путь. Это было мучительно — жить в подвешенном состоянии, не зная, что в её сердце. Но это было честно. Он наконец-то понял, что прощение — это не то, что можно выпросить или заслужить подарками. Это дар, который либо даруют, либо нет. И его единственной задачей сейчас было терпение и надежда, что однажды она снизойдёт до того, чтобы снова захотеть его увидеть. А пока что у него был странный, но прочный союз с Ви, который помогал ему не сойти с ума в этом ожидании. Пять дней без подарков. Пять дней без этих жалких записок. Джей не обманывалась — она прекрасно знала, что всё это было от него. И она знала, что он где-то прятался, жадно ловя каждую её реакцию. Поэтому она и не оборачивалась. Не хотела давать ему ни малейшего удовлетворения, даже отрицательного. Она потихоньку приходила в себя. Мысли о самоубийстве отступили на задний план, превратившись в далёкий, ноющий звон, который она научилась заглушать. Во многом — благодаря Сине. Та, с упрямством, достойным лучшего применения, продолжала свою опеку, и Джей вдруг осознала, что эта девочка — такой же инвалид, как и она сама, только моральный. И это понимание связало их странной, прочной нитью. Джей даже начала видеть в её наивной простоте какую-то мудрость. А потом появился Рик. Новый дворецкий, рыжий, веснушчатый пацан с глазами разного цвета. Они столкнулись буквально нос к носу в коридоре, когда она несла тяжёлое покрывало. Он, извинившись, помог его поднять. Завязался разговор. Оказалось, он тоже новичок, тоже чувствует себя чужаком в этом огромном, холодном особняке. У них оказалось тревожно много общего — ощущение одиночества, необходимость всегда быть сильным, отчаяние, спрятанное под маской. Джей, к своему удивлению, рассказала ему… не всё, конечно. Но намекнула, что раньше была «не очень хорошим человеком», монстром. — Наверное, это была самозащита, — сказал Рик просто, и его зелёно-голубой взгляд был полон понимания, без осуждения. — Иногда мы становимся монстрами, чтобы нас не ранили. Эти слова попали прямо в цель. Впервые кто-то не оправдывал её, а просто… понял. Они стали проводить время вместе. Гуляли в саду, когда у обоих выдавалась свободная минута. Говорили ни о чём и обо всём сразу. Рик был лёгким, без прошлого, без сложного багажа. С ним было… безопасно. И, конечно, Эн видел. Он видел, как они смеются в дальнем углу сада. Как её плечи, всегда такие напряжённые, слегка расслабляются в его присутствии. Ревность впивалась в него острыми когтями, отравляя каждый день. «Она сказала «пока», — пытался он утешить себя. — Значит, есть шанс. Она не сказала «никогда»». Но однажды он увидел, как Рик, прощаясь, нежно коснулся её руки, а она не отдернула её. Просто позволила. И тогда в Эне что-то надломилось. Он подкараулил её поздно вечером, когда она одна возвращалась из библиотеки. Он вышел из тени, блокируя ей путь. Его лицо было бледным от бессонницы и ярости. — Что это, блять, значит? — его голос сорвался на шёпот, полный горечи. — «Пока не хочу тебя видеть» — это про меня? А этого рыжего ублюдка ты видеть хочешь? Он что, лучше? Он знает, через что ты прошла? Он знает, что ты из себя представляла? Джей отступила на шаг, её глаза сузились. В них не было страха, лишь холодное, презрительное раздражение. — Это не твоё дело, — сказала она ровно. — Я сказала «пока». А что я делаю в это «пока» — моё личное дело. Идиот. — Он просто развлечение? — Эн не отступал, его дыхание стало тяжёлым. — Ты используешь его, чтобы забыть? Или чтобы досадить мне? На её губах появилась та самая, знакомая, ядовитая усмешка. — А тебя это волнует? Ты же уже нашёл себе развлечение, когда тебе это было нужно. Не нравится, когда на твоей бывшей игрушке играет кто-то другой? Это был низкий удар, и она знала это. Эн сжал кулаки, чувствуя, как его захлёстывает волна беспомощной злобы. — Я пытаюсь всё исправить! — выкрикнул он. — Я жду! А ты… ты просто двигаешься дальше с первым встречным! — Он НЕ первый встречный! — внезапно вспыхнула она, и в её голосе впервые зазвучала не холодная ярость, а жаркая, живая обида. — Он НЕ трахает других у меня на глазах, чтобы сделать больно! Он просто… он рядом! И он не требует от меня ничего, кроме того, чтобы я была собой! А ты… ты даже не знаешь, кто я на самом деле! Ты влюблён в какую-то свою фантазию и в ту девчонку, которая тебя избивала! Она тяжело дышала, её глаза блестели. — Так что да, может, это и «пока». А может, и «навсегда». Решай сам. Но не лезь ко мне со своей ревностью. Ты потерял на это право. Она резко оттолкнула его плечом и прошла мимо, оставив его одного в темноте коридора с горьким осознанием: её «пока» могло длиться вечно. И её путь к исцелению, возможно, лежал в сторону от него, к кому-то, кто не был отягощён всей этой историей боли и предательства.