Полюби Меня

Октябрь 1935-1936 года. Эфиопское нагорье. Война оказалась не благородным подвигом, а адом из грязи, крови и невыносимой жары. Те несколько месяцев обучения в казармах оказались смехотворной пародией на реальность. Но Эн, как ни странно, держался. Страх, который грыз его изнутри, оказался знакомым — тем же самым, что он испытывал под взглядом Джей или под её ударами. Только здесь страх был честнее. Он не предавал. Он просто пытался тебя убить. Он научился не думать. Думать было смертельно опасно. Он действовал на инстинктах: пригнуться, перебежать, прицелиться, выстрелить. Его руки, привыкшие к тяжёлым подносам и упавшим бокалам, уверенно держали винтовку. Его глаза, научившиеся читать малейшие изменения в выражении лица Джей, теперь выискивали движение в кустах, блеск штыка в траве. Пули свистели мимо. Осколки резали воздух. Рядом падали те, с кем он делил паёк накануне. А он — не падал. Ему везло. Слишком везло, чтобы быть просто везением. В нём проснулась какая-то звериная, холодная ясность. Он не геройствовал. Он выживал. И в процессе этого выживания он убивал. Каждого убитого итальянца он мысленно не называл врагом. Он называл его шагом. Шагом назад к ней. Шагом к обещанному возвращению. Когда первая, самая кровавая волна боёв откатилась, его вызвал к себе поседевший капитан. —Солдат, откуда у тебя такая хладнокровность? Ты на гражданке кем был? Мясником? —Дворецким, сэр, — хрипло ответил Эн. Капитан фыркнул,но в его глазах было уважение. —Ну что ж. Дворецкой оказался чертовски метким стрелком и не теряет голову. С завтрашнего дня — младший капрал. Будем из тебя стратега растить. Голова, судя по всему, на плечах есть. Повышение. Награда. Они не значили для него ничего, кроме одного — шанса выжить стал чуть выше. Шанса вернуться — чуть больше. По вечерам, в редкие минуты затишья, он писал письма. Корявые, немногословные, пахнущие порохом и сырой землёй. «Син. Я жив. Жди. Слушайся Джей и Тессу.» «Ви. Спасибо за тёплые носки. Они спасают. Здесь холодно по ночам.» «Мисс Тесса. Спасибо, что присматриваете за Син.» Конвертов с именем «Джей» не было. Он складывал листок за листком, но слова не шли. Что он мог написать? «Я убиваю людей, чтобы вернуться к тебе»? «Твой поцелуй согревает меня в окопе»? Это звучало бы как кощунство. А главное — он боялся. Боялся, что та сцена у двери была не началом, а концом. Красивым, милосердным прощанием. А её слова «возвращайся» — лишь фигурой речи, вежливым пожеланием, как «счастливого пути». Он видел её лицо перед сном. Не то, что плакало у двери, а то, прежнее — холодное, насмешливое. «Из жалости, идиот. Просто чтобы ты отстал». Мысль о том, что она может получить его письмо и выбросить его, не раскрывая, была для него невыносимее, чем свист пули. Поэтому он молчал. Его долгом было выжить и вернуться. А её правом — решать, ждала ли она его на самом деле. Он нёс свой крест в виде винтовки и солдатской шинели, надеясь, что по ту сторону океана, в туманном Лондоне, его ждёт не пустота, а та самая, хрупкая и выстраданная возможность, которую она вручила ему вместе со своим поцелуем. Но проверить это он мог только одним способом — остаться в живых. День почты в лагере был подобен редкому церковному празднику. Грубые, загрубелые мужчины превращались в мальчишек, жадно хватая серые конверты, зачитывая строчки шепотом, пряча улыбки и смахивая предательскую влагу с глаз. Эн стоял в стороне, наблюдая. Ему вручили пачку. Он узнал корявый, старательный почерк Син, аккуратные строчки Ви, изящный наклон букв Тессы. Сердце его сжалось от благодарности и тоски. А потом он увидел его. Одинокий конверт внизу пачки. Почерк был другим. Чётким, уверенным, с резкими, решительными линиями, но без привычной агрессии. На конверте стояло просто: Эну. Никаких титулов, никаких фамилий. Только его имя, написанное её рукой. Руки у него задрожали. Он отошёл в сторону, за бревно, служившее укрытием от ветра, и сел на землю, прислонившись спиной к холодному дереву. Минуту он просто держал конверт, боясь открыть. В голове звучало: «Из жалости... формальность... насмешка...» Он всё же вскрыл его. Листок бумаги был простым, без украшений. Он начал читать. Его лицо, загорелое и покрытое слоем пыли и усталости, оставалось неподвижным. Только глаза, уставшие и потухшие за последние месяцы, медленно скользили по строчкам. «Эн. Пишу тебе, потому что надоело ждать твоего письма. Ви,Син и Тесса получают их, а я — нет. Это глупо. И обидно. Здесь всё как всегда, только скучнее. Особняк слишком тихий без твоих неуклюжих попыток что-то «исправить». Син стала моей личной тенью и командиром. Отбирает у меня всё острое, как будто я ещё та девочка из прошлого года. Она тебе пишет каждый день, даже если не отправляет. Рисует тебя в форме. Получается криво, но похоже. Я справляюсь. Работаю. Даже улыбаюсь иногда. Рик уволился месяц назад, уехал в Шотландию к родне. Оказалось, у нас не так много общего, как казалось. Теперь я это знаю. Ты жив? Надеюсь, что да. Иначе этот конверт — пустая трата бумаги. И моих нервов. Почему ты мне не пишешь? Я ведь сказала «возвращайся». Разве это не значит, что я жду вестей? Или ты всё ещё думаешь, что это была жалость? Если бы это была жалость, я бы дала тебе монетку на прощание, а не... то, что дала. И ещё. Почему как только ты ушёл — началась эта дурацкая война? Это ты её накликал, идиот? Сколько это ещё продлится, по-твоему? Я не хочу ждать вечно. У меня мало терпения, ты и сам знаешь. Пиши. Хотя бы «жив». И возвращайся. Целым. Ты помнишь условие? Джей.» Он дочитал и опустил листок на колени. В груди что-то ёкнуло, заныло — не больно, а странно, по-новому. Он не видел в этих строках ни насмешки, ни жалости. Он видел её. Настоящую. Раздражённую, уставшую, скучающую, но... ждущую. Она не говорила о любви. Она требовала ответа. Она напоминала об условии. Она злилась, что он не пишет. Он поднял голову и посмотрел на грязное, затянутое дымом небо. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться. Получилось что-то горькое и облегчённое одновременно. «Она ждёт», — пронеслось у него в голове. Не смиренно, не покорно. А так, как умеет только она — с раздражением и прямотой. Но ждёт. Он медленно сложил письмо, спрятал его во внутренний карман гимнастёрки, прямо у сердца. Потом встал, отряхнулся и пошёл в сторону своей палатки. У него теперь было дело. Нужно было найти чернила и бумагу. И написать ответ. Самый трудный и самый важный ответ в его жизни. Он начинался с двух слов: «Я жив». А дальше... дальше нужно было объяснить войну, страх, тишину и ту хрупкую надежду, которую её письмо зажгло в нём снова. Июнь 1937 года. Эфиопия. Вторая волна была не войной, а мясорубкой. Итальянцы, озлобленные неудачами и международным давлением, бросали в бой всё новые силы. Ад, который Эн считал привычным, сменился на чистилище, где каждый день был испытанием на прочность. Теперь он был не просто выживающим солдатом. Он был капралом Эном. За ним шли. Молодые, испуганные мальчишки, только что прибывшие из Англии, смотрели на него как на каменную глыбу посреди этого хаоса. Он не был громким, не был героем в классическом понимании. Он был тихим, невероятно эффективным и чертовски живучим. Когда рядом падал раненый, сражённый пулей или осколком, Эн не кричал. Он оценивал ситуацию холодным, почти дворецким взглядом: «Этот ещё может держаться, этого нужно нести». И он нёс. Под шквальным огнём, пригибаясь, но не останавливаясь. За год в окопах его и без того сильное тело закалилось и налилось железной мускулатурой. Он мог взвалить на себя двоих раненых и, прихрамывая, доползти до относительно безопасной воронки, чтобы потом вернуться за следующим. Однажды, после особенно кровопролитной стычки, его вызвали к генералу. Тот, седой и измождённый войной ветеран, смотрел на него с немым изумлением. — Капрал, отчёт гласит, что вы лично вынесли с поля боя семерых раненых, при этом продолжая командовать своим участком. Откуда у вас такая… физическая мощь? Вы в гражданке чем были? Кузнецом? Борцом? Эн, стоя по стойке «смирно», глядя в стену за спиной генерала, ответил ровно: —Дворецким, сэр. Приходилось таскать подносы с полными бокалами, мебель, иногда — гостей, которым стало плохо. И сестру на руках, когда ей было трудно ходить. Генерал несколько секунд молчал, переваривая эту информацию. Потом фыркнул, но в его глазах было уважение. —Ну что ж. Ваши навыки… сервировки… оказались бесценны. С завтрашнего дня — сержант. Вам доверяют. Не подведите. Повышение. Ещё одна звёздочка. Ещё больше ответственности. Ещё больше шансов, что следующая пуля найдёт именно его. Но он держался. Они держались. Итальянцы, несмотря на всё своё превосходство в технике, увязали в горах и встречали ожесточённое сопротивление. Война затягивалась. Эн, слушая разговоры офицеров, ловя обрывки сводок, чувствовал — перелом близок. Где-то в ближайшие год-два всё должно было закончиться. Он цеплялся за эту мысль, как за спасательный круг. По ночам, в редкие минуты затишья, он писал письма. Теперь и Джей. Короткие, сухие, без лишних сантиментов, как военные сводки. «Жив. Тяжело. Вынес семерых. Повысили. Война, кажется, близится к концу. Надеюсь. Возвращаюсь. Не забываю условие. Твой Эн.» Он не писал о страхе. О том, как воет в душе пустота после каждого убитого. О том, что её письма, которые он зачитал до дыр, были единственным напоминанием, что где-то там существует мир, где пахнет не порохом, а старыми книгами и её духами. Он просто делал свою работу. Стрелял. Командовал. Носил раненых. Выживал. Каждый прожитый день был кирпичиком в мосту, который вёл его из этого ада обратно, в туманный Лондон, к тяжёлой дубовой двери особняка, за которой, как он теперь уже почти смел надеяться, его действительно ждали. Он должен был вернуться целым. У него было условие. 1938 год. Эфиопский фронт. Год начался с горького поражения. Третья волна итальянского наступления сокрушила их оборону, как хлипкую перегородку. Они откатывались, оставляя за собой выжженную землю и груды тел. Потери были чудовищными. Но их подразделение, ведомое сержантом Эном, не было разгромлено. Оно отступало с боем, организованно, как разъярённый, но дисциплинированный зверь. Эн изменился. Внешне — это был уже не тот долговязый, немного неуклюжий юноша. Ему исполнился двадцать один год. Его плечи стали шире, движения — экономными и точными, как у хищника. Руки, когда-то дрожавшие от нервов или нежности, теперь были покрыты шрамами и мозолями, но их хватка была железной. Он даже, казалось, чуть подрос, вытянувшись окончательно в суровых условиях. Но главная перемена была внутри. Вне поля боя, с подчинёнными, он был холоден и немногословен. Его приказы звучали тихо, без повышения тона, но их выполняли беспрекословно. В его глазах, когда он оценивал карту или отдавал распоряжения, не было ни страха, ни сомнений — лишь расчётливая, ледяная ясность. Он не стал монстром. Он стал оружием. Эффективным, смертоносным и бесконечно уставшим. Только в редкие минуты полного одиночества, когда он оставался один на один с её письмами (их теперь была целая пачка, аккуратно перевязанная шнурком), в его жёлтых глазах проступала старая, знакомая боль и тоска. Но даже эта тоска стала другой — не ранимой, а тяжёлой, как свинец. И была ещё одна перемена, физическая, которую он не мог не заметить. Его глаза. Раньше они были серыми, как лондонское небо. Теперь, особенно на солнце, они отливали странным, золотисто-жёлтым цветом, почти как у Син. Память услужливо подсказала обрывок разговора с давно умершим отцом: «У нас в роду, сынок, глаза меняются. Рождаются серыми, а к двадцати годам, глядишь, становятся жёлтыми, как у ястреба. Признак нашей крови». Эн тогда не придал значения. А теперь смотрел на своё отражение в осколке зеркала и думал: «Значит, я окончательно стал своим». Потом мысль перескакивала на Син: «А у неё сразу жёлтые… сбой в системе, да. Во всём». Этот «сбой» сейчас казался ему не недостатком, а чем-то ценным. Её прямая, детская ясность, её упрямая доброта. Её письма, которые она диктовала Тессе, полные простых вопросов: «Братик, ты кушаешь? Ты видишь птиц? Джей скучает, но не говорит». Война выжгла из него мечтателя и ранимого юношу. Но где-то в самой глубине, под слоями стали и усталости, тлел огонёк, зажжённый её последним поцелуем и подпитываемый каждым её письмом. Он стал холодным, чтобы выжить. Но он выживал ради того, чтобы однажды снова позволить себе быть тёплым. Только для неё. И для сестры. Всё остальное — пыль и пепел этой проклятой войны. Ноябрь 1939 года. Лагерь союзников, Восточная Африка. Война закончилась. Не громкой победной симфонией, а тихим, усталым вздохом облегчения. Итальянцы, обескровленные и истощённые, наконец-то запросили перемирия. Для солдат это означало одно: выжил. Скоро домой. В лагере царило ликование, грубое и прямое. Доставали припрятанный спирт, громко пели похабные песни, строили планы на первую же ночь на большой земле. И самым популярным планом были местные проститутки. — Эй, сержант! Идём! — кричали ему бывшие подчинённые, уже изрядно выпившие. — Четыре года без бабы! Надо отметить! Эн сидел на ящике из-под патронов, чистя свою винтовку в последний раз. Он поднял голову. Его лицо, загорелое и покрытое новыми, мелкими шрамами, было спокойно. Правый глаз, тот самый, что только начал отливать жёлтым, теперь был скрыт под белой повязкой. Шрам — не уродливый рубец, а скорее резкая, бледная линия — тянулся от начала брови, рассекал веко и заканчивался у скулы, под глазницей. Он придавал его и без того строгому лицу что-то опасное и отстранённое. — Нет, — сказал он просто. — Меня ждёт моя. — Да всех нас ждут «наши»! — засмеялся кто-то. — Но сейчас надо снять напряжение! Не упрямься! — Я сказал нет, — повторил Эн, и в его голосе, тихом, но абсолютно не допускающем возражений, прозвучала та самая сталь, которую они все знали по боям. — Никаких проституток. Его несколько раз пытались уговорить, даже подначивали, но вскоре отстали. Все знали — если сержант что-то решил, его не переубедить. Он был непреклонен. Его единственное, выстраданное за четыре года желание, было не в постели с незнакомкой. Оно было в том, чтобы дойти до Лондона, открыть тяжёлую дверь особняка Эллиотов, найти её и просто обнять. Крепко. Молча. Вдохнуть её запах и понять, что ад наконец-то позади. Он не выполнил её условие до конца. Он не вернулся целым. Он вернулся с дырой в месте, где раньше был глаз. Потерял он его в одной из последних, отчаянных стычек, когда израненный итальянец, бросив винтовку, рванулся на него с ножом. Удар был яростным, но неточным. Лезавище не проткнуло череп, а скользнуло по лицу, вонзившись в глазное яблоко. Боль была ослепительной, белой и яростной. В полевом госпитале только развели руками: спасти не удалось. Ему было двадцать два. Он не жалел. Иногда, в тишине, его охватывала горькая досада — «только-только цвет проявился, чёрт». Но в целом… в целом он даже находил в этом какую-то мрачную справедливость. Четыре года невероятного везения должны были чем-то уравновеситься. Глаз — приемлемая цена. И, как ни странно, шрам шёл ему. Делал его лицо не изуродованным, а… завершённым. Как печать, подтверждающая всё, через что он прошёл. Он дожил. Он выжил. И теперь он возвращался. Не идеальным рыцарем, а израненным, уставшим солдатом с пустым глазницей под повязкой и с её письмами, зашитыми в подкладку его гимнастёрки. Он возвращался к ней. И теперь ему предстояло узнать, хватит ли у неё мужества принять его не только с его новой, жёсткой душой, но и с этим физическим свидетельством той цены, которую он заплатил за правовернуться к ней живым.