Полюби Меня

Глухой стук в дверь особняка прозвучал уже под вечер, когда первые сумерки начали красть краски с гобеленов в холле. Лакей, открывший дверь, замер, не узнавая высокого, сухощавого мужчину в поношенной военной форме с сумкой через плечо. Особенно сбивала с толку белая повязка, закрывавшая правый глаз, и холодный, жёлтый взгляд единственного видимого левого. — Я к мисс Тессе. Сержант Эн, — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Лакей растерялся, но тут из глубины холла послышались шаги. Подошёл Джеймс Эллиот. Его взгляд скользнул по фигуре на пороге, задержался на повязке, на орденах на груди, и в его строгих глазах вспыхнуло что-то вроде уважения и горькой печали. — Чёрт возьми, парень, — произнёс он, не скрывая изумления. — Вырос. Стал мужчиной. Добро пожаловать домой, сержант. Эн кивнул, оставив сумку у порога, и вошёл. Воздух особняка, пахнущий воском, старым деревом и цветами, ударил в ноздри, вызвав резкий, почти болезненный приступ ностальгии. — Они в голубой гостиной, — кивнул Джеймс в сторону распахнутых дверей. — Иди, они будут рады. Эн прошёл по знакомому коридору, его шаги глухо отдавались на паркете. Он остановился в дверном проёме гостиной. Первой его увидела Син. Она сидела на низком пуфике, что-то вышивая, и вдруг подняла голову. Её лицо, ставшее чуть более осмысленным за эти годы, но всё ещё по-детски открытое, исказилось от шока. Игла выпала из её пальцев. Ви, сидевшая рядом и читавшая книгу, последовала за её взглядом. Книга захлопнулась с глухим стуком. Тесса, склонившаяся над какими-то бумагами у письменного стола, обернулась на звук. Все трое замерли, глядя на призрака из прошлого, который внезапно материализовался в дверях. Потом Син сорвалась с места. Её костыли застучали по полу. Она бросилась к нему, не в силах вымолвить слово, и впилась в него объятием, обхватив за талию. Потом подбежала Ви, её глаза, тоже сменившие серый цвет на жёлтый, были полны слёз. Она просто прижалась к его плечу. Тесса подошла медленнее, её взгляд, мудрый и усталый в свои двадцать четыре, изучал его, отмечая изменения, боль, зрелость. Они обнялись — тихо, без слов, этот странный квартет людей, связанных общей болью и надеждой. И именно в этот момент, когда их руки потянулись к белой повязке, желая спросить, но боясь, в дверях появилась Джей. Она застыла на пороге, как статуя. Её серебристые хвостики, её прямая спина, её жёлтые глаза, теперь такие же, как у него — всё было знакомо, и всё изменилось. Она повзрослела. В ней не осталось и тени той взрывной, ранимой девочки. Была женщина с лицом, от которого веяло силой и тихой, выстраданной грустью. Тесса, Ви и Син, почувствовав её присутствие, молча отступили, дав им пространство. Джей медленно подошла. Она не бросилась в объятия. Она остановилась в двух шагах и просто смотрела ему в лицо. Потом её руки поднялись. Тёплые, сильные пальцы коснулись его щёк, взяли его лицо в свои ладони, как самое хрупкое сокровище. Она видела новую худобу на его скулах, загар, мелкие шрамы, усталость, въевшуюся в кожу вокруг глаза. Потом её взгляд упал на повязку. Её пальцы дрогнули. Осторожно, нежно, она развязала узел и сняла её. Эн открыл оба глаза. Правый был мутно-белым, с сероватым оттенком, слепым и неподвижным. От брови через веко до скулы тянулся бледный, ровный шрам — не уродливый, но безжалостно говорящий. Джей ахнула — тихо, сдавленно. Её глаза наполнились не ужасом, а такой всепоглощающей болью и нежностью, что у Эна перехватило дыхание. Она провела большим пальцем по шраму, чуть ниже слепого глаза, как бы стирая невидимую боль. И тогда она не выдержала. Она встала на цыпочки, потянула его лицо к себе и поцеловала. Не как тогда, на прощание. А глубоко, страстно, отчаянно, как будто хотела вдохнуть в него всю жизнь, всю надежду, всю любовь, что копила эти четыре долгих года. Это был поцелуй возвращения. Поцелуй принятия. Поцелуй, говоривший громче любых слов: «Ты дома. И мне плевать на твой глаз. Ты жив. Ты вернулся. Ты мой». И в этот миг, стоя посреди гостиной особняка Эллиотов, с заплаканной сестрой у своих ног и с женщиной своей жизни в объятиях, сержант Эн наконец-то позволил себе расслабить плечи. Война была позади. А впереди, в тепле её губ и в жёлтой глубине её глаз, начиналась его настоящая, выстраданная мирная жизнь. Они стояли, слившись в объятиях, её лицо было прижато к его груди, а его щека лежала на её макушке. Всё его тело дрожало от сдерживаемых эмоций — облегчения, боли, невероятной усталости. Он чувствовал, как по его шее скатывается влага — это плакала она, тихо, беззвучно, её пальцы впивались в ткань его мундира. Он готов был разрыдаться сам. Четыре года каменной стойкости рассыпались в прах от одного её прикосновения. И тут она оторвалась, откинула голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Её глаза были красными от слёз, но в них уже вспыхивали знакомые искорки. Она ткнула пальцем в его грудь, прямо над медалью. — Идиот, — прошептала она, её голос был хриплым от слёз, но в нём уже звучала знакомая, язвительная нотка. — Совсем идиот. Мы же договаривались. «Возвращайся целым». Где тут, по-твоему, целый, а? — она снова дотронулась до шрама у его глаза, но теперь её прикосновение было не таким нежным, а скорее обвиняющим. — Часть моего мужчины осталась там, в этой чёртовой земле. Как я теперь с этим буду мириться, а? Он смотрел на неё своим одним, жёлтым глазом, и на его измученном лице медленно, с трудом, расплывалась улыбка. Настоящая, первая за долгие годы. Горькая и счастливая одновременно. — Прости, — прохрипел он. — Итальянец один… был несогласен с нашими условиями. Пришлось поторговаться. Глаз в обмен на жизнь. Кажется, я ещё неплохо поторговался. Она фыркнула, но слёзы снова навернулись ей на глаза. Она обняла его снова, крепко-крепко, будто боялась, что его унесёт ветром. — Дурак, — выдохнула она ему в грудь. — Дурак конченый. Я так боялась, что ты вообще не вернёшься. А ты… ты вернулся наполовину. — Зато какая половина осталась, — он прижал её ещё сильнее, вдыхая запах её волос. — Самая важная. Та, что тебя любит. И та, что помнит каждый твой приказ. «Возвращайся целым». Я старался. Не получилось. Но я здесь. Это считается? Она отстранилась, чтобы ещё раз посмотреть на него, на его слепой глаз и шрам, который теперь был частью его, частью их истории. Потом она кивнула, и на её губах тоже дрогнула улыбка — нежная, без тени былой жестокости. — Считается, — прошептала она. — Чёрт с ним, с глазом. Главное, что ты здесь. И больше не уйдёшь. — Никуда не уйду, — поклялся он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Армия от меня отъелась. Теперь я весь твой. Со всеми потрохами и нерабочими запчастями. Она рассмеялась сквозь слёзы, и это был самый прекрасный звук, который он слышал за последние четыре года. Война отняла у него глаз. Но она вернула ему всё остальное. И теперь, наконец, можно было начинать жить. Они стояли, не отпуская друг друга, пока шквал эмоций не начал понемногу стихать, оставляя после себя тихое, измученное спокойствие. Из угла комнаты донёсся тихий всхлип. Эн обернулся. Син, Ви и Тесса всё ещё были там, стараясь не мешать, но и не в силах уйти. Син плакала, уткнувшись в платок, который ей дала Тесса. Эн аккуратно отпустил Джей и сделал шаг к сестре. Он присел перед ней на корточки, его колени хрустнули от усталости. — Эй, малявка, — его голос стал мягче, тем самым, каким он говорил с ней до войны. — Не плачь. Я же вернулся. Син бросилась к нему, чуть не сбив с ног, и обвила его шею руками, не обращая внимания на костыли, валяющиеся на полу. — Ты… ты другой, — выдохнула она, трогая пальцами ткань его мундира, потом осторожно — повязку, которая теперь лежала на столе. — И… глаз… — Глаз устал, вот и спит, — по-детски просто объяснил он, гладя её по волосам. — А я — тот же. Просто… побитый жизнью. Он поднял взгляд на Ви и Тессу. Ви улыбалась сквозь слёзы, а Тесса смотрела на него с тем же пониманием и грустью, что и её отец. — Спасибо, — сказал он им обеим. — За всё. За письма. За то, что берегли их. — Он кивнул на Джей и Син. — Глупости, — отмахнулась Тесса, но её глаза блестели. — Просто рада, что ты живой. И… поздравляю с возвращением, сержант. В комнату, стараясь быть незаметным, заглянул дворецкий. Он почтительно поклонился. — Мистер Эллиот просил передать, что для сержанта приготовлена комната. И ужин будет подан через час, если… если господа готовы. В воздухе повис вопрос. Эн был больше не слугой. Он был ветераном, героем, которого лично приветствовал хозяин дома. Старый порядок вещей треснул. Джей первой нарушила неловкое молчание. Она выпрямилась, и в её позе снова появились отголоски старой, командной уверенности, но теперь без злобы. — Спасибо, — сказала она дворецкому. — Передайте отцу, что мы придём. — Затем она повернулась к Эну и взяла его за руку. Её пальцы крепко сцепились с его. — А сейчас тебе нужно отдохнуть. И… помыться. От тебя пахнет порохом и дальней дорогой. Он позволил ей вести себя. Они вышли из гостиной, оставив трёх женщин переваривать случившееся. В коридоре он остановился. — Джей… Моя комната… она ещё…? — Твоя комната под крышей ждёт тебя, — ответила она, глядя прямо перед собой. — Но… если захочешь, есть и другие варианты. Он посмотрел на неё своим одним глазом, пытаясь прочесть её мысли. Она не смутилась, встретив его взгляд. — Покажи мне мою старую комнату, — попросил он. — Для начала. Она кивнула, и они пошли по лестнице вверх, в знакомые, узкие служебные коридоры. Всё было таким же, и в то же время — абсолютно другим. Он был другим. Она — другой. Но их руки были сцеплены, и этот контакт был крепче любой клятвы. Война закончилась. А их история, наконец, могла начаться по-настоящему. После горячей ванны, смывшей с себя пыль трёх континентов, и плотного ужина, который он ел почти механически, Эн поднялся в свою старую каморку. Воздух в ней был спёртым и пыльным. Он открыл маленький шкаф. Его старый, безупречно чёрный костюм дворецкого висел там, как музейный экспонат. Он попытался надеть пиджак — плечи не лезли, грудь не сходилась. Он просто перерос его. И дело было не только в физической форме, но и в чём-то более глубоком. В том костюме жил другой человек — послушный, ранимый юноша. Его там больше не было. На следующее утро он, несколько неловко, подошёл к Джеймсу Эллиоту. Тот, за завтраком, выслушал его и кивнул. — Разумеется. Вы больше не мальчик, сержант. Закажите у портного новый. Счёт пришлите мне. И… — хозяин дома отложил газету, — учитывая ваши заслуги, вы вольны выбирать: остаться в должности дворецкого или… подумать о чём-то другом. Управляющим, например. У меня как раз есть одно имение, которому нужна твёрдая рука. Эн поблагодарил, но отказался от повышения. Пока что. Ему нужна была привычная почва под ногами. Ритуал. Работа, в которой он мог бы раствориться, пока его душа не придёт в себя от войны. Новый костюм сел на него безупречно, подчёркивая ширину плеч и новую, хищную грацию в движениях. Но теперь, когда он вновь взял в руки серебряный поднос, всё пошло иначе. Его движения были не плавными, а резкими, точными, невероятно эффективными. Он не нёс бокалы — он доставлял их. Взгляд его единственного жёлтого глаза сканировал комнату, предугадывая потребности гостей раньше, чем они сами их осознавали. Он успевал везде. Это была не служба, а слаженная военная операция. И вот, в особняк прибыли гости — члены другой влиятельной семьи с подростками-детьми. Когда Эн, бесшумный, как тень, вошёл в гостиную с подносом, в комнате на секунду повисла тишина. Он был пугающим. Высокий, с фигурой, которую не скрыть даже безупречным кроем, с лицом, отмеченным шрамом, и с этим неподвижным, мутно-белым глазом, который, казалось, смотрит прямо сквозь тебя. Одна из юных девиц ахнула и отпрянула. Её брат, мальчишка лет шестнадцати, замер, уставившись на ордена на его груди. Эн не смутился. Он поставил поднос, разлил напитки с той же безжалостной эффективностью и отступил к стене, приняв безупречную, почти недвижимую стойку. Его присутствие было не просто услужливым — оно было охраняющим. Как страж. Джей, наблюдавшая за этим из угла, поймала его взгляд. В её глазах не было тревоги — лишь лёгкая, почти гордая усмешка. Она видела, как гости не решаются позвать его, перешёптываются. Тогда вперёд вышла Тесса, уже уверенная в себе будущая хозяйка. —Позвольте представить нашего дворецкого, сержанта Эна, — сказала она ровным, звучным голосом. — Недавно вернулся с фронта в Восточной Африке. Надеюсь, его внешность не смущает вас. Он — самый преданный и эффективный слуга в нашем доме. Слова «сержант» и «фронт» заставили гостей пересмотреть свои страхи. Страх сменился любопытством, а затем — почтительным благоговением. Теперь они смотрели на него не как на уродца, а как на живую легенду, на героя, который по какой-то прихоти судьбы продолжает разливать для них шампанское. Эн оставался непроницаемым. Он выполнял свою работу. Но внутри он чувствовал странное удовлетворение. Он больше не был невидимым. Он был замечен. И пусть его боялись — это был страх, смешанный с уважением, а не с презрением. Это была новая форма власти. И, как ни странно, в этом новом качестве он снова начинал чувствовать себя на своём месте. Особняк был другим полем боя, с другими правилами. И он, как и прежде, намеревался выиграть эту войну. Только теперь призом была не выживаемость, а право на тихое, мирное счастье рядом с той, чей взгляд согревал его сейчас сквозь всю комнату. Комната Джей пахла теперь не только её духами, но и чем-то своим, взрослым — сухими цветами, кожей и старой бумагой. Дверь захлопнулась с тихим, но решительным щелчком замка. Прежде чем Эн успел что-то сказать, она прижала его спиной к двери и нашла его губы своим ртом. Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. Он был не яростным, не отчаянным, а... жаждущим. Годами сдерживаемое желание вырвалось наружу. Её руки немедленно принялись расстёгивать его новый, уже помятый за день костюм. Он не сопротивлялся, помогая ей скинуть пиджак, сорвать с себя рубашку. Её пальцы скользнули по его торсу, исследуя каждый новый шрам, каждую выпуклость мускула, выросшей за годы тягот. — Боже, — выдохнула она, разглядывая его при тусклом свете лампы. — Ты... совсем другой. — Ты тоже, — его голос прозвучал хрипло. Его руки потянулись к ней. Он стянул с неё платье, и оно упало на пол. И он замер. Она и правда изменилась. Детская угловатость уступила место плавным, соблазнительным линиям. Грудь стала полнее, бёдра — шире, талия — тоньше. Она была воплощением женственности, которой в шестнадцать ей так не хватало. И всё это великолепие теперь принадлежало ему. Они стояли голые друг перед другом, и в этом не было стыда, лишь благоговейное изучение. Потом он снова притянул её к себе, и их поцелуй стал глубже, влажнее. Его язык встретился с её, и она ответила ему с такой же страстью, впиваясь пальцами в его волосы. На его шее, на плече оставались следы её прикосновений — не царапины, а следы властного обладания. — На кровать, — приказала она шёпотом, отрываясь от его губ, её глаза горели в полумраке. — Сейчас же, сержант. Он подчинился, уложив её на простыни. Его тело нависло над ней, блокируя свет, и она видела только его силуэт и горящий жёлтый глаз. — Джей, — прошептал он, целуя её шею, ключицы, спускаясь ниже, к груди. — Моя... моя госпожа. — Да, — застонала она, когда его губы сомкнулись на её соске, а пальцы скользнули между её ног, обнаруживая там уже готовую, горячую влажность. — Твой... всегда твой. Он не стал долго мучить. Его собственное тело требовало соединения. Раздвинув её бёдра, он вошёл в неё одним долгим, мощным толчком. Она вскрикнула — от удовольствия, от полноты ощущений. Её ноги тут же обвились вокруг его поясницы. — Да... вот так, мой воин... мой мужчина, — она задыхалась, её ногти впивались в его спину, но теперь не от злости, а от наслаждения. Эн начал двигаться. Его ритм был не грубым, но неумолимым, как прибой. Каждый толчок был выверенным, сильным, попадающим точно в цель. Он научился контролировать своё тело на войне, и теперь применял этот контроль здесь, доводя её до исступления. — Эн... Эн, пожалуйста... — она лепетала его имя, её тело выгибалось навстречу. — Сильнее... не останавливайся... Он ускорился, меняя угол, и она взвыла, её тело затряслось в первом, сокрушительном оргазме. Он почувствовал, как она сжимается вокруг него, но не остановился. Его выносливость, выкованная в марш-бросках и ночных караулах, теперь служила ей. Он продолжал, несмотря на её чувствительность, доводя её до грани между болью и наслаждением. — Ещё... чёрт, ещё... — она рыдала, уже не контролируя себя, её руки скользили по его мощной спине, впивались в ягодицы. — Ты... ты сводишь меня с ума... Он перевернул её, уложив на живот, и вошёл снова, теперь глубже. Она вскрикнула в подушку, её бёдра встретили его яростные толчки. Этот ракурс давал ему возможность видеть, как её спина выгибается, как вздрагивают её плечи. Он наклонился, целуя её шрам на плече — тот самый, что оставила она когда-то. — Моя, — рычал он ей в ухо, его дыхание было горячим. — Моя дикая, моя прекрасная... моя навсегда. Второй оргазм настиг её ещё сильнее, она почти кричала, подавившись криком в ткань. Он чувствовал, как его собственное тело напрягается, но сдерживал себя. Он хотел дать ей больше. Третий раз она кончила уже почти беззвучно, изнеможённо, просто судорожно сжимая его внутри себя, её тело обмякло на простынях. Только тогда он позволил себе отпустить контроль. Его движения стали резче, отрывистее. Он прижал её к себе, его губы нашли её шею. — Джей... — его голос сорвался на низкий, хриплый стон. — Я люблю тебя... я так... И с этим признанием, вырвавшимся наружу в самый пик страсти, он наконец достиг пика, изливая в неё всё своё напряжение, тоску и любовь четырёх долгих лет. Его тело содрогнулось в серии мощных толчков, и он рухнул на неё, стараясь не раздавить своим весом. Они лежали, тяжело дыша, облитые потом, их сердца бились в унисон. Эн осторожно перевернулся на бок, не выходя из неё, и притянул её к себе. Она прижалась к его груди, её пальцы бессознательно перебирали шрамы на его теле. — Ты стал... невероятным, — прошептала она, и в её голосе слышалась улыбка. —А ты — совершенной, — ответил он, целуя её макушку. Никаких слов о прошлом. Никаких обид. Только здесь и сейчас. Только они двое, наконец-то целые, даже с отсутствующим глазом и шрамами на душе, но вместе. И этого было больше чем достаточно. Это было всё. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, разбудил Джей раньше, чем она того хотела. Она потянулась, чувствуя приятную ломоту во всём теле — напоминание о страстной ночи. И тогда она осознала другое ощущение — наполненность, тепло и лёгкую, едва уловимую пульсацию глубоко внутри. Она приоткрыла глаза и медленно повернула голову. Эн спал рядом, его лицо в расслабленном состоянии потеряло свою суровость, сделавшись почти юным. Одна рука была закинута за голову, другая лежала на её животе. И он... он всё ещё был внутри неё. За ночь он не вышел, не отдалился. Он остался частью её, даже во сне. Джей замерла, поражённая. Это было одновременно и невероятно интимно, и немного дико. Она осторожно пошевелила бёдрами, и член внутри неё отозвался лёгким, непроизвольным движением, будто даже во сне его тело помнило её. На губах Джей появилась медленная, вкрадчивая улыбка. Она повернулась к нему, прижалась грудью к его боку и положила ладонь на его щёку. Потом поцеловала его в уголок губ, потом в скулу, потом провела кончиком языка по шраму возле его слепого глаза. — Эн, — прошептала она ему прямо в ухо, губами касаясь мочки. — Просыпайся, солдат. У тебя тут... незаконченное дело. Он заворчал что-то неразборчивое, его веки дрогнули. Его рука на её животе инстинктивно потянула её ближе, углубляя проникновение. Он открыл свой единственный, жёлтый глаз. Сначала в нём было лишь туманное непонимание, но когда сознание прояснилось и он осознал, где находится и что находится, его взгляд стал тёмным и мгновенно проснувшимся. — Джей, — его голос был густым от сна. — Ты... мы... — Мы так и проспали, — закончила она за него, слегка поводя бёдрами и наслаждаясь тем, как его зрачок расширяется. — И, кажется, ты снова на взводе. Такой боеготовности я не ожидала даже от тебя. Он прочистил горло, его руки обхватили её бёдра, удерживая её на месте. — Это... естественная реакция на пробуждение рядом с тобой, — пробормотал он, уже начинал двигаться медленно, лениво, наслаждаясь неспешной утренней негой. — Особенно в таком... тесном контакте. — Мне нравится этот контакт, — она застонала, когда он вошёл чуть глубже. — Не останавливайся. Давай начнём день... правильно. И он не остановился. Утренний секс был другим — не таким яростным, как ночной, но более сладостным, исследовательским. Медленные, глубокие движения, долгие поцелуи, тихие смешки и шёпот. Они не спешили. У них впереди был целый день. И, как надеялась Джей, целая жизнь таких утр. Просыпаться в его объятиях, чувствуя его внутри себя, — это было лучшее доказательство того, что он действительно вернулся. Навсегда.