Тень за ускользающим эфиром

      Новый Орлеан, изнывающий от дневной жары, издал вздох облегчения, когда солнце ушло за горизонт. Первые звёзды робко высыпались над крышами, а внизу зажигались мягкие огни. День, с его суетой и ярким светом, отступал, уступая место колдовской ночи. Тени не просто ложились, они расползались по улицам, как чернильные пятна, проглатывая дневные краски и придавая очертаниям зданий зыбкость и древность.       Открывались окна и двери баров, изливая переливы джаза, хриплый блюз и бойкие ритмы диксиленда. Где-то вдалеке зазвучала одинокая труба, её меланхоличный стон смешивался с беззаботным смехом с террас и обрывками разговоров, доносящихся с улиц. Теперь воздух наполнился сладковатой дымкой сигар, влажной зеленью дворов и едва уловимым, землистым запахом Миссисипи.       Это не ночь наступила, а новый день для граждан Нового Орлеана. Это время, что так любил Аластор. Наблюдать за выходящими, после тяжёлого рабочего дня, людьми с улыбками на лицах и с приподнятым настроением. А слышать хохот барышень в компании их спутников, то ещё наслаждение. И естественно Аластор не был сторонником данного мероприятия.       Переодевшись в менее официальную одежду направился в свой любимый бар.

***

      Это не было заведение из путеводителей, оно не сверкало неоном на Бурбон-стрит и не гордилось своим старинным джазом. «La vie pour le plaisir» была спрятана в одном из тихих переулков, чуть поодаль от громких и известных всем улиц, и именно это Аластор ценил больше всего.       И спустя десяти минут ходьбы, он увидел заветное заведение. Натянув приятную улыбку зашёл во внутрь. Скрипучая дверь из тёмного дерева мягко скрипнула, оглашая гостя. Внутри царил полумрак, не гнетущий, а уютный. Единственными яркими пятнами были тусклый свет над длинной дубовой барной стойкой, отполированной до блеска и тёплые отблески от витражных ламп, которые бросали цветные пятна на потёртые бордовые диваны и стулья.       Оглядев заведение, заметил отдавшимся музыке гостей, смеющиеся в компании друзей и попивая золотую жидкость в бокалах. А за барной стойкой сидел знакомый приятель, который заметив его, повернулся спиной, продолжая натирать бокалы. Похоже он не сильно хотел с ним общаться, но увы, Аластору было наплевать на его мнение и напевая незамысловатую песенку направился в его сторону.       Он присел на высокий стул, и поставил локти на холодную столешницу, наблюдая как его гостеприимный друг принялся выравнивать бутылки на полках, медленно, с демонстративной задумчивостью, перемещая каждую на миллиметр. Ни единого взгляда в сторону Аластора, ни малейшего намёка на приветствие.       Затем аккуратно, едва слышно, постучал пальцами по дереву. Бармен, казалось, даже не услышал. Он наклонился, чтобы что-то поправить под стойкой, оставив Аластора наедине с его видом на ряд блестящих спин бутылок.       Его начинало это раздражать и с подрагивающей улыбкой он тихо и с ноткой злости произнёс.       — Ха-а-аск, — бармен оставил своё занятие в покое и наконец повернулся к Аластору полностью, складывая руки на груди, — Ну чего ты друг такой хмурый?       — Даже не знаю, Аластор, может быть ты мне расскажешь, чего это я такой хмурый? — Хаск смотрел на него ожидающе и хищно, с кошачьим прищуром.       — Не понимаю о чём ты, — пожал плечи темноволосый, — Помню только про каких-то слабоумных что пристали ко мне.       — Да что ты блять, только это вспомнилось? — выругался мужчина, стукнув по стойке.       — Хаск, сквернословить плохо, — отвёл взгляд в сторону, наблюдая за людьми, которые даже не обратили на это внимание.       — Слушай Ал, я понимаю, что я в долгу и всё такое, но я твою жопу больше прикрывать не собираюсь, — Хаск понизил голос, чтобы только он его услышал, — Если ещё раз убьёшь кого-то за моим зданием, я тебе руки поотрываю.       Аластор выпучил глаза, медленно разворачивая голову прямо на бармена. На лице вновь возникла дёрганная улыбка, а тёмная атмосфера в баре лишь устрашало это лицо. Хаск отодвинулся и вновь занялся протиранием бокалов.       — Если ты думаешь, что занялся работой и избежал проблем, то ты очень ошибаешься, — Аластор привстал и схватил за, криво завязанный, галстук Хаска, смотря в глаза, — Не забывай в каком ты сейчас положение, Хаск.       — Хорошо, хорошо! — мужчина испуганно пробормотал и когда его отпустили он тихо сматерился.       — А теперь, мой дорогой, налей-ка мне сазерак, — будто по щелчку, парень вновь принял свой прежний дружелюбный вид, от чего у бармена пробежали мурашки.       — Как скажите господин, — он закатил глаза и достал ингредиенты для напитка.       Теперь ранее красновато-карие глаза изливающие ужас, сейчас с детским любопытством наблюдали за каждым движением руки бармена. Хаск почти не глядя, ополаскивает тяжёлый олд-фешн абсентом. Быстрым движением он бросает сахарный кубик, капает ангостуру, и лёгкий толчок пестика растворяет их в ароматной основе.       А потом, янтарное ржаное виски заполняет стакан и в него падает массивный кубик льда. Несколько точных движений длинной ложкой и напиток охлаждён до совершенства.       Финальный, грациозный жест: завиток лимонной цедры, падает на край бокала, завершая ритуал напитка.       Бокал катится к парню, что ловко ловит и чуть отпивая издаёт звук наслаждения.       — М-м-м, Хаск, хожу к тебе только из-за твоего профессионализма, — он кружит жидкость, наблюдая за её манящим золотистым отливом, пока бармен немного улыбается, принимая комплимент, — Я наверное должен сказать тебе спасибо за тот случай.       — Как хочешь, — уставше кинул тот, оглядывая посетителей, — Всё уже улажено, но прошу, Ал, не здесь.       — Так уж и быть, такого больше не повторится мой друг, — он снова отпивает остропряный напиток, мыча от вкуса, — Не хочется, чтобы это место пропало.       Хаск не стал комментировать это и отвернулся натирать уже начищенные бокалы. А в зале тем временем музыка сменилась на медленный танцевальный джаз, на который поднялись джентльмены, приглашая дам на танец.       Теперь Аластор развернулся, наблюдая за покачивающими парами, попивая сазерак и отдавшись мелодии покачивался в такт музыке. Атмосфера царящая в этом месте была удивительной и засмотревшись, не сразу заметил неожиданно севшего рядом с ним мужчину.       Он сделал большой, расслабленный глоток, наслаждаясь терпким вкусом и лениво скосил взгляд и увидел светлые глаза, которые наблюдали за ним. Аластор замер, крепко сжав челюсти, чтобы не выплюнуть сазерак обратно в стакан. Жидкость теперь до ужаса казалась отвратительной. По его лицу прошла тень раздражения, смешанного с усталой обречённостью.       И закатив глаза, с силой поставил стакан на стойку, так что Хаск вздрогнул и странно посмотрел на приятеля, а затем с прищуром перевёл взгляд на юношу.       — Какая встреча, Винсент Уитмен, — с сарказмом произнёс радиоведущий, не поворачиваясь к собеседнику лицом, показывая как ему уже надоели эти совпадения, — Вы следите за мной или это нелепость судьбы?       — Думаю судьба, — со смешком произнёс Винсент, прося у бармена виски.       — Ничего иного я и не ожидал услышать, — парень сжал губы, думая, как же избежать на этот раз этой встречи и не придумав ничего лучше — встал и направился за своё излюбленное фортепиано.       — Аластор! — крикнул Винсент уходящему парню, грустно попивая виски. Но заметив подозрительный оценивающий взгляд со стороны бармена — резко оглянулся, — Что-то не так?       — Нет, нет, всё так, — Хаск принял свою привычную позу и уже рассуждая про себя, занялся изучением алкоголя.       Отпив алкоголя, Вокс услышал мягкую и зазывающую мелодию, его голова медленно повернулась, и взгляд, преодолев полумрак, упёрся в спину за инструментом. Когда он играл, Вокс, как зачарованный, не мог оторвать глаз. Сейчас пальцы Аластора бегали по клавишам с той самой непринуждённой грацией, которая одновременно восхищала и бесила.       Вокс поймал себя на том, что с удовольствием слушает и смотрит, постукивая пальцем под такт мелодии, несмотря на нарастающую внутри волну возмущения. И встряхнув головой, с раздражением отвернулся, будто и не было этого восхищённого наблюдения за игрой. Но уши то и делали, что улавливали мелодию, что стала фоном для рассуждений. Он зацепился за стакан, за свои пальцы, обхватывающие стекло и вдруг в голове вспыхнул образ его пальцев. Длинные, ловкие, с тонкими, почти артистичными кончиками. Он видел, как они бегают по клавишам, с лёгкостью. Каждое нажатие – это звук, это ритм и энергия, которая заполняет пространство.       И Винсент чувствовал, как эта музыка проникает под кожу, вызывая дрожь, которую он отчаянно пытался подавить золотой жидкостью.       Но тут он проводит параллель: его пальцы обхватывают микрофонную стойку, сжимают гладкую поверхность самого микрофона. Неважно, что именно он делает, но парень живо представил, как эти пальцы, которые только что прикасались к фортепиано теперь ласкают холодный металл. Он представил напряжение в мышцах предплечья, легкое скольжение кожи по глянцевой поверхности и интимность этого контакта.       В горле появился ком, а внизу живота вспыхнул острый, неудобный жар. Винсент крепче сжал стакан, пальцы побелели от напряжения и пытаясь отогнать от себя эти обжигающие образы. Но они лишь становились всё ярче, будто издеваясь. Каждый звук пианино был теперь отголоском этих пальцев, которые одновременно притягивали и отталкивали. И он ненавидел себя за это ещё больше, чем его.       Уткнувшись своим покрасневшим лицом в стакан, он напрягся словно струна. Как же это неудобно.       К этому моменту, он уже потерял связь с внешним миром и музыка, что лилась из инструмента прекратилась. За барную стойку вернулась проблема, о которой он думал и думал он точно не о хорошем.       Винсент медленно отвернулся, не привлекая внимание, но Аластор, как назло был слишком внимательным и заметя вдруг избегающего его парня, аккуратно обхватил за талию, подтягивая к себе.       На внезапное прикосновение, Вокс шокировано взглянул на расслабленного парня, который уже положил голову на свою руку и выглядел он слегка по-глупому. Аластор улыбался более вялой, но от этого не менее красивой улыбкой, веки чуть отяжелели, делая глаза расслабленными. Но Вокс знал, что это лишь проверка и подавив своё сильное желание пялится дальше, повернулся к бармену, заказывая вино.       — Молчишь, Винс, — тихо приметил кареглазый, пробуя новую, только что придуманную им форму имени.       — А о чём мне с вами говорить? Вы ведь меня пытаетесь избегать, — парень взглянул на Аластора, который внимательно наблюдал за ним.       — Я думал услышать комплимент по моей игре, — с ноткой грусти пробурчал он, но не забываясь, выпрямился и попросил налить ещё напитка.       — Ну, вы хорошо сыграли, это правда, — смущённо похвалил Винсент, теребя в руках бокал, а Аластор внезапно загорелся и теперь ухмылялся, — Что вы?..       — Благодарю за похвалу, — он улыбнулся ещё раз, отпивая сазерак, похоже он перебрал раз не контролирует свои эмоции, — Можешь оставить эти формальности для работы, здесь я не хочу слышать упоминания о ней.       — Хорошо, э-эм, Аластор, а вы..ты часто здесь бываешь? — невзначай спросил темноволосый, пряча своё покрасневшее лицо.       — А что, решил за мной следить? — ярко посмеялся Аластор, слегка ткнув локтем в его бок, — Бываю часто, но не всегда.       — Понятно, — теперь ему не было что сказать. Когда радиоведущий показал себя в таком состоянии, новым для него, то Винсент растерялся.       Теперь атмосфера между ними была ближе к дружеской и это путать начало сильнее. Как говорить, что делать, как реагировать. Его одолели терзания, но Аластор кашлянул, привлекая его внимание.       — Скажи, тебе правда так сильно хочется со мной сотрудничать? — Вокс опешил. Такой вопрос и задаёт его никто-то другой, а он, Аластор!       — Да... — в его глазах отразилась надежда, может быть в этот раз он согласится и затаив дыхание, посмотрел на Аластора.       Время тянулось невыносимо медленно. Он перебирал в уме все возможные сценарии. В его глазах читалась мольба, хотя он отчаянно старался сохранить невозмутимый вид. Он искал в лице собеседника хоть малейший намёк на согласие, на заинтересованность, на что-то позитивное. Но лицо Аластора оставалось непроницаемым.       Но раздался звук. Не слово, не отказ, а нечто гораздо хуже, то, чего Вокс боялся больше всего.       Это был тихий, почти беззвучный выдох, который быстро перерос в негромкий, но отчётливый смешок. Это был не весёлый, не дружелюбный смех. В нём не было ни капли добродушия. Звук был сухим, резким, словно пощёчина. Он прозвучал насмешливо, с едва уловимой, но пронзительно холодной издёвкой.       Аластор поднял свои глаза. Снова они, эти красноватые зрачки, в них плескалось нечто вроде торжествующей жестокости, нескрываемого превосходства.       Винсент вздрогнул и грустно улыбнулся. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как будто невидимые верёвки сжимаются вокруг него. Этот смех был не просто отказом, это было подтверждением его самого страшного опасения. Снова этот опыт, снова эти чувства.       Вкус победы собеседника был едким и невыносимым, и он физически ощутил его на языке. Смех затих, но его эхо продолжало звенеть в голове. На глазах появились не пролитые слёзы, но сжав свою руку, он заставил себя остановить это драматичные шоу. Не здесь, только не здесь.       — Понятно, — сухо произнёс Уитмен, бросая стакан с недопитым вином, спрыгивая со стула и уходя прочь из этого заведения. Где теперь каждый звук приводил его в бешенство.       Руки его были сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони, но он не чувствовал боли. Все его ощущения сосредоточились на одном: достичь выхода.       Подойдя к дверям заведения, он поборол желание обернуться и толкнул дверь. Прохладный вечерний воздух, резкий и свежий после душного, пропитанного смехом помещения, ударил в лицо. Он вдохнул его полной грудью, словно пытаясь вымыть из себя всю грязь и горечь.       И не оглядываясь, он шагнул в ночь, унося с собой лишь обломки надежд и жгучее осознание того, что он снова, по-глупому, попал в чужую игру. Дверь за его спиной бесшумно закрылась, отрезая его от места, где его мечты были раздавлены насмешливым смехом от его объекта восхищения.