aeterniras tecum

***

I understand you

«In oculis tuis quietem invenio, sed simul — me ipsum amitto.»

И как только его костяшки встретились с деревом, сердце в груди сжалось, будто всё происходящее было не просто визитом, а шагом в сторону чего-то неизбежного.

      Дверь открылась перед Феликсом практически сразу. Бесшумно и мягко. На пороге стоял Хёнджин, и выглядел он в точности так же, как и Ли себе представлял в те короткие минуты, минуя лестничные пролёты до самой его квартиры. Обычные серые спортивные штаны, теплое худи чёрного цвета, вероятно в квартире проблемы с отоплением. Только лицо его казалось немного более уставшим, будто плохо спал несколько ночей. И тем не менее он выглядел все так же прекрасно с таким пронзительным, цепким взглядом, направленным чётко на него — на Феликса. Почему-то блондина привлекала его некоторая загадочность и лёгкая отстранённость. Хёнджин не выражал её открыто, но внешне было понятно, что тот поведал многое, и теперь не имеет желания рассказывать о прожитом каждому встречному. Он имел на это право. Даже при всем своём эмоционально развитом интеллекте и способности понимать людей по одному лишь взгляду — в глазах Хёнджина он никогда не мог прочитать его настоящих намерений.       И эта загадка привлекала. Как можно сильнее хотелось её раскрыть, подступиться, даже если это будет несказанно сложно. Феликсу нравились трудные задачки, и с такой он справится несомненно.       — Привет. — первым здоровается Хёнджин.       И голос его кажется настолько несвойственно тихим, что Феликс невольно задаётся вопросом: «Значит так выглядит настоящий Хёнджин в своём наиболее уязвимом состоянии?» Ему хотелось верить в это по каким-то непонятным причинам.       — Привет, — откликается следом Феликс, и слабо улыбнувшись, неловко переминается с ноги на ногу, — я, кажется, рановато.       Хёнджин отрицательно мотнул головой, делая шаг назад, тем самым пропуская гостя внутрь, уголки его губ тоже поднимаются вверх.       В его квартиру впервые ступает чужая нога. Раньше он не имел необходимости, да и желания в целом приглашать кого либо в свой дом. Эта небольшая квартирка была для него всем. Она была его первой, честно заслуженной собственностью. Он ценил каждый уголок, ведь именно она стала его спасением и дала начало новой жизни. Всё внутри было обустроено так, как он сам хотел. Здесь он позволял себе быть собой, ведь знал — стены его не осудят, а тёплый плед по ночам согреет лучше, чем руки. У людей руки всегда были холодными. Хван конечно перетрогал не большое количество рук в своей жизни, но вот его, при непроницаемом взгляде, в стрессе всегда были холодными. Так можно было прочитать. Просто взять за руку, и понять что тот нервничает было достаточно. Хёнджину не хотелось этого. И чувствовать чужие холодные руки на плечах, например такие, как были у его отца, когда тот делал очередное наставление, или просто отчитывал — тоже не хотелось. А у Феликса руки были тёплыми. Практически горячими. Он был исключением из всех понятий, что для себя построил Хёнджин, некогда отрешённый от людской жизни по собственному желанию, не желающий понимать их и нравы, внедрённые в голову так тупо и прочно. Он запомнил насколько мягкими были его Ли, когда он впервые пожал её при знакомстве. Он чувствовал в нём жизнь, настойчиво бьющую ключом. Он видел в Феликсе то, чего никогда не имел в себе, но всегда желал.       В последнее время эти стены стали давить на него, и мягкая кровать перестала быть такой уютной. Он плохо спал. И почему-то был полностью уверен, что дело именно в нём. В том, кто не покидает его мысли даже ночью. Дело было в Феликсе. Он не знал теперь чего желал глубокими ночами, когда переворачивался с боку на бок, то стягивал, то обратно кутался в одеяло, когда закрывал глаза, и тут же открывал их, понимая что с закрытыми — ощущения ещё острее. Хотелось укрыться, ведь конечности были ледяными, но при этом хотелось скинуть тяжёлое одеяло, ведь тело было до предела нагрето изнутри. При одной только мысли о Феликсе у него внутри все нестерпимо жгло, и это ощущение не покидало всю ночь, до того самого момента, пока он не вырубался под рассвет, просто потому что думать больше не было сил. А затем просыпался часа два спустя, невыспавшийся и разбитый, не понимающий куда себя деть, но вынужденный идти в университет. Если именно так ощущается любовь, то Хёнджин предпочитал бы никогда не испытывать её.       — Как раз вовремя. Проходи.       Он закрывает дверь за блондином и делает ещё несколько шагов назад, позволяя тому спокойно снять обувь и верхнюю одежду. Облокачивается спиной на стену, молча наблюдая.       Феликс мимолётно оглядывается, параллельно снимая куртку. Запах в квартире был практически не ощутимым. Он был глухим, но свежим, складывалось ощущение, что Хёнджин специально перед его приходом проветривал помещение, чтобы избавиться от любого аромата в ней.       — Давай, я повешу на вешалку. — Хван делает шаг вперёд, аккуратно забирая бордовую вещицу из рук блондина, стараясь при этом не трогать его своими пальцами. Переживает.       Феликс робко проходит немного глубже, оглядываясь по сторонам. Справа от входа находятся две двери песочного цвета. Кажется одна из них ведёт в ванную, а другая в санузел. Он поворачивает голову — прямо по коридору расположена кухня. Она, по сравнению с коридором просторная, совмещённая с гостиной. Слева другая дверь, выходит, это комната Хёнджина. Внутри неё темно, только неоновая лента по периметру потолка освещает пространство. Синяя. Этот цвет поистине успокаивает и возвращает мысли в колею. Для Феликса как минимум. Синий — его любимый цвет ещё со школьных времён. Даже для Тедди он купил поводок такого цвета. Вещь осталась в Австралии как воспоминание о щенке. Болезненное, колющее где-то под сердцем. Он бы с радостью и огромным энтузиазмом вернулся в родную страну вновь, лишь бы подышать морским воздухом, увидеть бирюзовое море и самый чистый песок под ногами. Лишь бы ещё раз пригладить непослушную шерсть своего любимого щенка, почесать за ушком, по секрету рассказать что тревожит. Если бы...       — Нам сюда. — Хёнджин подходит сзади, разобравшись с вещами Феликса. Он видит, что тот всё чаще задумывается над чем-то, но не спрашивает. Не хочет лезть в чужой мир без спроса.       Возможно, Феликс всегда был таким: солнечным с виду, и туманным внутри. Может быть всегда думал слишком глубоко и заметно. Просто Хёнджин до этого не обращал внимания?       Блондин кивает, возвращаясь в реальность, и медленно вступает в комнату, как в отдельное измерение, пропитанное синевой и лёгкой осенней прохладной свежестью. Действительно проветривал квартиру.       Феликс садится на мягкий компьютерный стул, Хёнджин устраивается рядом на табуретке, притягивая включённый компьютер ближе. На заставке какая-то минималистичная картинка, позаимствованная из интернета. За огромным количеством папок на рабочем столе Феликс не может понять, что изображено, от чего наклоняет голову к плечу, вглядываясь.       Хван кладёт руку на мышку, но вдруг останавливается, о чём-то вспомнив. Он же не зря готовился к принятию гостя.       — Хочешь чай, или кофе? У меня есть конфеты. Шоколадные. — он смотрит на Ли, прикусывая нижнюю губу. Старается выглядеть мягким и доброжелательным, насколько это вообще возможно. Он старается сделать их посиделку и выполнение проекта уютнее. Вглядывается в реакцию на чужом лице, как меняют своё расположение веснушки на его скулах, когда тот в ответ на предложение улыбается. Под синими софитами они были тусклее, но всё также заметны.       — От чая не откажусь. И конфеты можно. — он смотрит как Хёнджин поспешно встаёт с твёрдой табуретки, и со словами «две минуты» вылетает из комнаты как бабочка.       На кухне он достаёт две большие чашки, не специально гремя остальной посудой в шкафчике, заливает в них кипяток, только недавно, перед самым приходом Феликса он вскипятил воду в чайнике. Хёнджин понимает, что забыл спросить какой чай он хочет, но надеясь что угадал — опускает в кружку пакетик с зелёным. Конфеты в доме Хёнджина были не потому, что он любит сладкое, а потому, что ещё вчера вечером специально сходил в магазин за ними. Он редко ест сладости, особенно шоколад, предпочитает солёное, чаще ест острую еду. Он любит всё связанное с острым перцем, начиная от лапши, и заканчивая дакдоритангом, который Минхо называет невыносимым, а Хёнджина, любящего это нечто — сумасшедшим.       Брюнет добавляет в кружку с чаем Феликса две ложки сахара и медленно перемешивает, заставляя металлическую ложку звонко биться о керамические стенки. Достаёт из верхнего шкафчика пачку шоколадных конфет, начисто запечатанную. Берёт в руки две чашки с горячим напитком, и распространяя приятный запах жасмина по всему дому — возвращается в комнату, стараясь не разлить ничего по пути.       Феликс гуляет глазами по чужой комнате. Пока хозяина нет, он имеет полное право осмотреть всё вокруг, и конечно, не опускает этой возможности.       На столе, ближе к углу, хаотично разбросаны простые карандаши. Семь штук. Феликс посчитал. Листы бумаги A4, пару холстов и упаковок с краской лежат там же.       Ли поднимает брови в немом вопросе: «Он рисует?» Неожиданная мысль, причём неожиданная именно тем, что она вообще пришла ему в голову.       Смотрит дальше, пробегается взглядом по книжным полкам, цвета обложек которых искажены в синей комнате. Кровать застелена аккуратно, подушек всяких разнообразных форм и мягкостей на ней куча. Парень на секунду задумался, какого это спать в таком плюшевом мире? Наверняка прекрасно, учитывая, что прижать к груди можно любую из них. Тепло, наверное.       Интересно, сможет ли он согреть Хёнджина холодными ночами получше тысячи подушек и одеял?       Над кроватью у изголовья весит главное. То, что приковало внимание Феликса сильнее всего. Акустическая гитара. Чётко и по центру. Обычная, казалась бы. Чёрный корпус, обклеенный различными наклейками, гриф, сужающийся к первому ладу. Наверняка жёсткие металлические струны. Феликс держал в руках гитару всего пару раз, просто для изучения в подростковом возрасте в гостях у друга. Играть на этом музыкальном инструменте он никогда не умел, но, честно говоря, и не пытался научиться.       За пару коротких минут в комнате брюнета он увидел столько различных творчеств, что сложно и представить — неужели Хёнджин настолько многогранен в своих увлечениях? Неужели преуспевает во всех этих сферах, да еще и время на учёбу хватает? Такому трудолюбию можно позавидовать.       Дверь с тоненьким скрипом приоткрывается, пуская за собой пару длинных лучей света из коридора и высокую фигуру, остановившуюся в проёме. Феликс не ожидал, что тот вернётся так скоро, из-за чего вздрагивает, но тут же успокаивается.       — Чай готов. — говорит он, проходя внутрь, параллельно прикрывая дверь ногой.       — Спасибо. — тише отвечает Феликс, забирая из рук кружку с горячим напитком.       Чай с жасмином был его слабостью. Он любил вдыхать этот травянистый запах в свои лёгкие, до головокружения, заполнять им грудь без остатка. Откуда Хёнджин знает о его помешанности именно на этом вкусе? Угадал? Скорее всего.       Первый глоток обжёг горло, растёкся приятным теплом к животу. Подобная тишина доставляет чувство умиротворения и спокойствия, внешний мир остановился, давая им вздохнуть легче, не отвлекаясь на окружение и раздражители.       Хёнджин смотрел на Феликса, как тот неторопливо потягивает чай, как тихо причмокивает, как блаженно вздыхает каждую минуту. В голове Хвана тишина тикала подобно бомбе, отсчитывающей каждую секунду до взрыва.       Волосы цвета льна светились приятным бирюзовым оттенком в синем свете, что отбрасывал особые густые тени по стенам. Его карамельные глаза блестели слишком ярко, чтобы можно было просто взять и отвести взгляд. Веснушки на носу и под глазами выделялись, приковывая внимание к особенности, характерной только ему. Хёнджин знал, что засмотрелся, но не знал как перестать это делать.       — Вкусно? — практически прошептал он, до сих пор не сделав из своей кружки ни единого глотка.       — Вкусно. — подтвердил Феликс, облизывая губы. — Ты говорил, что конфеты есть? — спрашивает он будто невзначай, на деле стреляет глазами.       — Ах, точно. — Хёнджин приходит в себя, смеётся, и кладет на стол ту самую коробку, купленную лично для Феликса.       Парень занимает место на табуретке рядом с блондином, пока тот, не скрывая желания — быстро разбирается с коробочкой шоколадных конфет. Хван бросает на него последний короткий взгляд, и возвращается к ноутбуку. Всё-таки не стоит забывать для чего они собрались здесь.       — Давай начнём работу. — говорит Хёнджин, и никакого ответа не получает, потому что Феликс слишком поглощён поеданием сладкого с тем самым детским восхищением, чтобы подать голос. Лишь быстро кивает головой, делая большой глоток и придвигается ближе, не специально задевая локтём чужой.       — Я взял блокнот, куда выписывал идеи. Секунду... — Ли шумно листает плотные страницы своих заметок, что-то бормоча себе под нос. — это не то... это тоже... А! — наконец находит он, перекладывая блокнот в поле зрения Хёнджина. — Вот оно.       Хван пробегается взглядом по написанному, в голове зачем-то отмечает, что почерк Феликса довольно-таки аккуратен и понятен. Крохотными буквами была осторожно выведена тема: «Влияние медийных образов на повседневное поведение», а затем и разнообразные рассуждения, касающиеся её.       — Ты это всё сам придумывал? — брови Хёнджина в удивлении поднимаются, когда он глупо хлопает глазами, смотря на блондина.       Феликс смеётся, наблюдая за его реакцией. Это безоговорочно льстит.       — Конечно сам, а кто же ещё?       — Просто удивлён теми выводами, что ты пишешь. — Хёнджин переводит взгляд обратно на бумагу, и не сразу понимает, что делает комплимент. Слова срываются с губ и обретают значение где-то в воздухе самостоятельно, без его помощи. — Я имею в виду... Это похвально.       Ли улыбается как довольный кот, которому добродушно дали вылакать банку со сметаной. Ставит локоть на край стола, подпирая челюсть, и вглядываясь в профиль Хёнджина. Слышать комплименты всегда приятно, а когда ты получаешь их со стороны человека, что никогда ими просто так не разбрасывается — ещё приятнее.       Чёткие черты лица, пунцовые губы и длинные ресницы вблизи кажутся ещё более необычными. Хёнджин изучает записи, а Феликс изучает его.       Хван старается не реагировать. Был бы свет в комнате хотя бы на пару тонов ярче — рдеющие щеки были бы ясно видны. Он не привык к вниманию, тем более к такому настойчивому. Феликс делает это специально, чтобы смутить? Чтобы проверить границы, силу своего влияния на него? Хёнджина бросало то в жар, то в холод от такой внимательности и не знанию как реагировать. Благо спустя пару секунд, казавшихся Хвану вечностью, Феликс все же повернул голову к ноутбуку, и комната неспешно погрузилась в тихие рассуждения по теме проекта.

***

      Феликс отдавал этой работе себя всего, будто это был не обычный проект для защиты, а самая настоящая проверка — достоин ли он тесаться в кругах журналистов, достаточно ли знаний у него и доводов? Будь это серьёзным испытанием на выбывание, Феликс бы точно одержал в нём победу. Он иногда тыкал в экран ноутбука своим пальцем, указывая Хёнджину на ошибки, что тот по случайности мог допустить, а тот послушно исправлял. И даже когда их мнения по поводу очередного вывода хоть немного расходились, влеча за собой короткую, абсолютно не имеющую смысла — перепалку, Хёнджин не чувствовал себя не комфортно в его компании:       — Почему так? — Феликс не соглашается бездумно, он анализирует, даёт свои правки, спрашивает, если не понятно, выражает свою точку зрения. Это одновременно и восхищает, и раздражает.       — Разве это не логично? — Хёнджин вздыхает чересчур тяжело, трет пальцами переносицу и прикрывает глаза. Потому что от ярко-голубого света от экрана ноутбука — они напрягаются особо сильно.       Он устал, и это заметно, так что Феликс, не желая напрягать, становится ещё мягче в своих объяснениях.       — Логично. Но "влияние", на то и влияние, чтобы воздействовать в первую очередь на эмоции. Ты же, видя что-то новое, не думаешь: «а будет ли это практично?». Вот так и здесь.       Хёнджин вздыхает, слушая его. Да, Феликс прав в какой-то степени, и это его несколько злит. Злит, потому что устал, и потому что не хочет казаться в его глазах глупым. Он же должен разбираться в теме. Он же сам её выбрал.       Но это не соревнование, и не игра «кто будет лучше». В проекте оба человека озвучивают свои мысли. Они не могут быть одинаковыми точь-в-точь, и это имеет значение. Один учится у другого. Но у Хёнджина своё мнение на этот счёт.       — Ладно. Ты прав. Напишем так. — он подносит руки к клавиатуре, вбивая новый текст в документ.       Старается не нервничать, но подушечки пальцев уже нажимают на клавиши немного резче, чем хотелось бы ему. Это всё недосып и не прекращающие свой поток навязчивые мысли.       — Извини... — шепчет Феликс. Сам не понимает за что просит прощения, но почему-то делает это.       А подобное лишь сильнее вгоняет Хёнджина в краску. На подкорке мозга он понимает, что не прав, и что по-хорошему эти слова должны были быть озвучены им.       Чувство вины сдавливает в районе грудной клетки. Неприятно разъедает косточки и распространяет яд по венам, заставляя съёжиться, захотеть залезть в кокон, лишь бы снова не произнести что-то резкое. Ему противно от себя, противно, что не может контролировать собственные эмоции, когда те в избытке. И чем-то самому себе же напоминает своего отца. Когда тот говорит колкости, когда смотрит, как на нечто из ряда простейших, испепеляя, вгоняя в страх, вызывая чувство вины и унижения целенаправленно, желая показать, кто тут имеет власть. Но Хёнджин, в отличие от него делал это не специально. Хёнджин, в отличие от него, не хотел делать людям больно.       — Нет. Нет... Я не хотел... — он опускает голову, вжимая её в плечи и жмуря глаза, надеясь, что это поможет мыслям стать чётче. — Просто устал. Давай продолжим, пожалуйста.       Феликс мягко касается его спины, заставляя обратить на себя внимание. Вводит в чувства своей теплотой, и вместе с этим — заставляет болезненный ком, совсем непрошенный, подойди к горлу.       Хёнджин ненавидел себя за то, что даже самая малая черта характера и воспитания отца пустила в нём корни. Он чувствовал его в себе, как генетическое проклятие — холодную тень, ложащуюся на душу каждый раз, когда в его голосе проскальзывала сталь, а в жестах — нетерпение. Люди из окружения отца всегда говорили о схожести с гордостью, словно это было клеймо качества, тавро настоящего Хвана. Для Хёнджина же это было клеймом позора. Он помнил, как в подростковом возрасте, поймав в зеркале собственное раздражённое отражение, он замер в ужасе: перед ним был не он, а эскиз его отца. Тот же блеск в глазах, но не от радости, а от желания контролировать, тот же изгиб губ, готовый извернуть язвительную фразу. Он вырвал бы эти корни ещё на стадии ростка, если бы имел возможность и понимание, как избежать всего этого в будущем. Хёнджин искренне презирал тех людей, что тычили его носом в пустые сравнения, заставляя всё сильнее ненавидеть свою внешность и ассоциации, которые та вызывала. Они были не просто похожи. Они были одним и тем же материалом, выточенным в двух разных мастерских. Отец — в холодной кузнице власти, а он... он всё ещё надеялся, что его душа, это иная печь, в которой можно переплавить ту же руду во что-то более чистое и тёплое. Они были идентичны, как две капли воды, и чем взрослее Хван становился, тем ярче были заметны схожести. Цветом волос, разрезом глаз, формой губ и телосложением. Только взгляд Хёнджина со временем обрёл жизнь, а глаза отца — наоборот, желание сломить ту самую жизнь. Сравнения выводили его из себя, и какое-то время он даже хотел покрасить свои волосы в любой другой цвет, лишь бы не были того самого угольного оттенка, как у него. Хотел начать носить линзы на порядок светлее, но в итоге пришёл к выводу, что не будет. Если изменится целенаправленно, чтобы не иметь схожести с отцом — проиграет, признает, что поддался тому самому влиянию.       — Я всё понимаю. Давай продолжим. — рука Феликса отпускает чужое плечо, взгляд — нет.       По спине Хвана проходится табун мелких мурашек просто от звука его голоса. Почему-то эту короткую фразу услышать ему было приятнее всего. Наверняка потому, что никто и никогда не говорил ему такие слова, как «Я понимаю тебя», никто не смотрел так тепло и искренне, что смел греть даже на расстоянии, не касаясь. Хёнджин наверняка бы расплакался, услышав подобное будучи нестабильным мальчиком, хрупким и чувствительным. Сейчас он не знал, как реагировать, и куда девать это жжение, затрудняющее способность дышать, вызванное парой сладких речей.       Вот значит как чувствуется поддержка?

Феликс сделан из любви и ваты. Хёнджин его не достоин.