aeterniras tecum

***

You are — the magic

«Aperiendi aperi ad populum nimis terribile est, non quod non intellegant, sed quod velint fieri salus, qua ego non egeo.»

      — Ох, всё. Больше не могу, — Феликс откидывается на спинку стула, запрокинув голову назад. Глаза слипались, а в висках пульсировала тупая боль, словно кто-то медленно закручивал тиски. Голова неприятно раскалывается от долгого смотрения в экран компьютера, мысли смешались в одну сплошную густую кашу. — Давай отдохнём немного. У меня мозги плавятся.       Хёнджин понимающе кивнул, его извилинам и глазам тоже не помешает отдых.       Остатки чая в кружках обоих уже давно остыли, пачку конфет Феликс наполовину опустошил. Хван не притронулся ни к одной, потому что даже глюкоза была не в состоянии прибавить энергии и работоспособности.       Отбивая пальцами по поверхности стола не существующий ритм Хёнджин сосредоточенно проверял текст в последний раз. Работа была готова едва на половину. Хорошо, что они сели за выполнение раньше, иначе бы мучились за день до сдачи.       — А ты рисуешь, да?       Внезапный вопрос заставил вернуться в реальный мир. Хёнджин моргнул, обернувшись к блондину. Кажется по взгляду было понятно, что Хван в недоумении, поэтому Феликс продолжил:       — Я просто увидел на столе эскизы. — он кивнул за ноутбук, не сводя взгляда с Хёнджина. — Ты рисовал?       — А... — Хёнджин смотрит правее. Действительно, лежат его наброски. Впопыхах перед встречей он не успел проверить всё несколько раз, так что случайно оставил то, что не хотел бы показывать другим примерно никогда. Воздух в комнате вдруг стал густым как смола. Вопрос Феликса повис между ними не звуком, а физической тяжестью, пригвоздив Хёнджина к месту. «Ты рисуешь, да?» — простые слова, но за ними стояла пропасть, в которую его сейчас неизбежно толкали.       Угольный профиль Феликса, выхваченный из памяти с почти преступной точностью сейчас дышал на белой бумаге. Каждая линия была свидетельством. Уликой его немой одержимости.       «Спрячь. Сожги. Уничтожь», — забилась в висках навязчивая каденция, унаследованная от отца. Хван Чонхо не одобрял. Он презирал. «Бумага и струны — удел слабых. Твои пальцы должны держать не карандаш, а сталь. Уши должны слушать не музыку, а тиканье часов на переговорах».       Хёнджин механически потянулся, чтобы перевернуть компрометирующий лист, но пальцы застыли в сантиметре от поверхности. Они вдруг вспомнили другое. Шершавую текстуру угля, упругое сопротивление гитарной струны. Воспоминания о краже самого себя у того, кем он должен был стать.       — Я... — голос сорвался на полуслове, хриплый, будто простуженный тишиной. Он поднял глаза на Феликса, ожидая увидеть насмешку, любопытство чужака. Но увидел лишь тихую, бездонную внимательность. Феликс смотрел так, будто пытался прочесть текст, написанный на незнакомом языке, но догадывался о его смысле. — Отец называл это «пылью для мозгов». Говорил, что чувства это брешь в броне.       Он произнёс это в пространство между ними, не в силах удержать взгляд. Слова, годами копившиеся под спудом, выходили наружу ржавыми гвоздями, царапая горло.       Феликс не перебивал. Он был похож на тихую гавань, в которую зашел штормовой корабль, и просто ждал, пока тот не израсходует свою "ярость".       — Я рисую иногда... редко. Когда мыслей слишком много и их необходимо перенести на бумагу. Глухой штрих карандаша об шершавую бумагу меня успокаивает, листы будто забирают боль с каждой чёрточкой. — Хёнджин в итоге перевернул лист с изображённым на нём профилем Феликса на обратную сторону. Не настало ещё время показать ему такую сторону своей души. Это всё похоже на глупую помешанность. Казаться безумцем в глазах Ли ему хотелось в самую последнюю очередь.       Феликс не настаивал. Он просто сидел, и его присутствие было на удивление громким. Он дышал, и это дыхание казалось единственно верным звуком в искажённой реальности Хёнджина.       И тогда Хёнджин посмотрел на него по-настоящему. Увидел не просто однокурсника, а того, кто принес в его серый, выстроенный по отцовским лекалам мир, запах моря и тёплый песок австралийского берега. Того, чей профиль он выводил углём в три часа ночи, когда терзающая тоска по чему-то настоящему становилась невыносимой.       Его рука сама потянулась к шкафчику тумбочки. Оттуда Хван достал толстую папку тёмного цвета, неясного в синем неоне и положил на стол. Туда он вкладывал все свои наброски и эскизы. Какие-то были совсем недавними, а какие-то сохранились ещё с возраста четырнадцати лет — начала его творческого пути.       Пластиковая крышка папки с тихим звуком ударилась об поверхность стола, когда Хван открыл её, чтобы достать какой-нибудь рисунок.       Феликс неотрывно следил за его движениями, замечая как мелко трясутся пальцы, когда он листает страницы, будто вновь погружается в события, пережитые в этих рисунках.       В этой объёмной папке вся его жизнь. Несправедливая, лишённая настоящего счастливого детства. Удивительно, что он не растерял свою эмпатию, а наоборот, усилил её настолько, что самовольно изображал на бумаге бессонными ночами потому что видел спасение. В каждой черте, в каждом изгибе новой фигуры таились секреты и частички его души. Переживания и проблемы, как отдельные зарисовки тоже навечно остались тут.       Хёнджин достал пару рисунков с изображением пейзажей — самых безобидных для восприятия из представляемых там.       — Вот тут я всегда хотел побывать.       Феликс склоняется над бумагами, изучает каждую, и в разноцветных рисунках не трудно узнать известные достопримечательности. Рейнский водопад в Швейцарии пёстрым летом, Эйфелева башня во Франции, горящая сотнями тысяч огней в ночи, и Миланский собор Италии тоже был изображён на одном из них. Детали были выгравированы на белом листе, с такой точностью, что невольно было подумать, что это обычная распечатанная картинка на принтере.       — Вау... — восхищённо выдохнул Феликс, вмиг позабыв все слова на корейском, поэтому ответил на английском, в надежде что Хёнджин поймет. — Это безумно красиво, Хёнджин. Я даже не представляю сколько сил и времени могло быть на это потрачено.       Слово «beautiful», прозвучавшее на английском, прожгло Хёнджина иным, незнакомым жаром. Оно было лишено той привычной тяжести, что несли в себе корейские комплименты.       — Спасибо. — Хёнджин ответил тихо, по-английски, и этот язык вдруг показался ему более подходящим для всего, что происходило в этой комнате между ними на грани реальности.       — А я бы тоже хотел побывать во Франции когда-нибудь. — задумчиво сказал Феликс, подпирая щёку кулаком. — Знаешь, там ведь помимо Эйфелевой башни есть ещё куча разных достопримечательностей. Там кажется и люди добрее и ночи теплее. Ну, по крайней мере у меня сложилось такое ощущение.       Хёнджин пожимает плечами, убирая рисунки обратно в папку:       — Иногда складывается ощущение, что везде люди будут добрее, чем в нашей Корее.       — Да ладно тебе, — посмеивается Феликс. — у вас тоже полно хороших людей. Вот, например в университете. Все приняли меня как своего, хотя я и сам понимаю, что ясно отличаюсь от всех. По крайней мере внешне.       Хёнджин чувствует как в груди разливается тепло от бархатного смеха Феликса. Он настолько сильно поглощён в этого парня, что уже просто потерялся в своём влечении к нему с головой. Как тонущий цепляется за спасательный круг в надежде спастись, но всё равно неминуемо тонет в большинстве случаев, так и Хёнджин ещё полностью того не поняв — утонул в искреннем тепле души Феликса.       — Это просто ты слишком... — Хёнджин сводит брови к переносице, подбирая сравнения и выдаёт самое простое. — слишком солнечный. Они чувствуют твою откровенность и сердечность, и сами отвечают тем же. Ты какая-то магия, Феликс.       Слова сорвались с губ без его разрешения и повисли в воздухе, став неожиданным признанием. Внутри всё сжалось в ледяной комок стыда, но где-то глубоко, под этим слоем страха, шевельнулось что-то иное и тёплое, будто первый росток, пробивающийся сквозь мерзлую землю. Хёнджин не ожидал, что скажет подобное вслух. И уж тем более не ожидал, что подобное словосочетание вообще может сложиться в его голове вот так внезапно по отношению к другому человеку. Но слова уже были выброшены в пространство, как камень, безвозвратно брошенный в воду. Он потупил взгляд и принялся вновь перебирать листы в папке, всем своим нутром стараясь не показывать, что только что лишился дна под ногами.       Феликс не ответил сразу. Он смотрел на Хёнджина, и в его карих глазах плясали загадочные искорки. Казалось он видел не просто смущённого Хвана, а целую вселенную, скрытую за его суровым фасадом.       — Солнечный? — наконец повторил он, улыбаясь слишком мягко, чтобы это можно было не заметить. — А мне всегда казалось, что я скорее...лунный? Иногда свечусь чужим светом, а иногда ухожу в тень. А вот ты... — Феликс сделал паузу, заставляя Хёнджина невольно поднять на него взгляд. — Ты похож на ту самую Эйфелеву башню, которую рисовал. С виду такой неприступный и холодный, весь из металла и строгих линий. Но если подойти поближе, оказывается, что внутри тебя горят тысячи огней. И это... Завораживает.       Хёнджин перестал перебирать бумаги. Его пальцы замерли на гладкой поверхности папки. В груди что-то слишком ярко ёкнуло — болезненно и сладко-тягуче одновременно. Никто. Никто и никогда не видел его таким. Никто не смел и намекнуть, что под слоем льда может тлеть огонь. А этот парень с веснушками и броским акцентом увидел. Узнал.       Хёнджин молчал, и это молчание было громче любых слов, что могли быть сказаны. Оно было наполнено биением собственного сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди и останется лежать на столе перед ними ещё одним уязвимым экспонатом.       Феликс, словно чувствуя, что зашёл слишком далеко, бесшумно отступил, чтобы не давить на нечто, ещё не до конца образованное между ними. Не хотел создавать неловкость и быть причиной напряжения в воздухе. Он посмотрел на экран компьютера и вздохнул. Они просидели за проектом и своими личными беседами около пяти часов. А время пролетело так быстро, что ни один из них и не заметил.       — Уже поздно. Мне пора идти, иначе опоздаю на последний автобус. — блондин медленно поднимается со стула, будто и сам не уверен, что хочет уходить. Он узнал ещё не всё, что хотел бы.       — Я провожу. — Хёнджин встаёт, чтобы пойти следом.       Резкий свет в коридоре больно давит на глаза, заставляет в первые секунды после выхода из тёмной комнаты щуриться.       Феликс сопровождает свои действия молчанием и долгими взглядами. Обувается в чёрные осенние ботинки, коричневый шарф обматывает вокруг шеи дважды, пряча в складках мягкой ткани нижнюю часть лица, оставляет на виду только карие, невероятно тёплые глаза, которые в этот момент смотрели куда-то в сторону, будто избегая прямого взгляда. Бордовую куртку застёгивает до подбородка. Хёнджин смотрит и тоже не рушит тишину словами. Они сейчас казались излишними.       Ли встаёт прямо, одетый чересчур тепло, как зимой. Как в их первую встречу. Он смотрит в глаза Хёнджина, будто хочет что-то сказать или спросить. Но впервые теряет смелость и просто сверлит карамельными глазами.       Воздух кажется гудящим и слишком плотным, осязаемым на кончиках пальцев. Хёнджин замирает на долю секунды. Должен ли он обнять Феликса на прощание? Должен ли побеспокоиться как тот доедет поздним вечером до дома? Может быть он должен был проводить его до остановки, убедившись в безопасности?       Хван был слишком растерян и не знал как себя вести после произошедшего. А Феликс, чувствуя это, развеял все сомнения одной простой фразой:       — До завтра в универе, Хёнджин. Спасибо за работу. И за чай. — Ли улыбается уголками губ, а потом поворачивается и открывает входную дверь, уходя так же спокойно, как и пришёл.       — Спасибо за работу... — шепчет Хёнджин уже в пустоту, и на автопилоте закрывает входную дверь за ним, прокручивая замок один раз. Прислоняется лбом к холодному дереву и прикрывает глаза. Ладони были холодными и влажными, в груди неустанно колотилось что-то бессвязное, а в ушах стоял нескончаемый гул, как после громкого часового представления.       Квартира вновь погружается в своё привычное леденящее и стерильное состояние. Всё вернулось на круги своя после ухода Феликса. Солнце исчезает, тяжесть опускается на плечи и придавливает к земле со всей силой. Его запах, неясный, с нотками моря ощущается в пространстве через раз, только если вдохнуть очень глубоко. Становится своеобразным воздухом, дуновением ветра, дарящим мимолётную свежесть. От него появляется зависимость, от которой даже с годами не удастся избавиться и отпустить навсегда.