aeterniras tecum

***

The noise under skin

«larva non timemus, sed veritatis post eas.»

      Пятница наступила слишком быстро, и слишком медленно одновременно. Минхо почти не помнил, что было на других парах — одни размытые силуэты преподавателей, бесконечные страницы текста и часы, которые наконец показывают пять тридцать. Когда он подошёл к актовому залу, тот был всё так же мрачен и бесконечно пыльно-желтоват. Только теперь обклеен пёстрыми звёздами, вырезанными из бумаги детьми. Неровные, большие, полны детской небрежности, но от того особенно ценны.       Кто-то внутри говорил приглушённым голосом, он отскакивал от старых стен лёгким эхом и плотной вибрацией роился в груди. В репетиции участвовали около десяти других студентов, имён которых Минхо не знал. Ему было достаточно одного. Джисона пока не было видно. Минхо прошёл по дощатому полу, чьи половицы скрипели время от времени под чужими ногами, и сел в последний ряд.       Сердце билось так, будто это он сейчас выйдет на сцену и станет выступать перед десятками студентов. Их не было много в зале, множество мест так и остались пустыми, потрёпанными лишь временем и никем больше. Скудное количество людей захочет оставаться после пар вечером для того, чтобы посмотреть на игру таких же студентов. Занятие на любителя. Минхо любителем спектаклей не был. Но всё равно пришёл. Только потому что он попросил.       Через минуту примерно, послышались тихие шаги у подножия сцены в самом центре зала. Лёгкие, знакомые. Джисон прошёл мимо, в руках стопка распечаток. Он не сразу посмотрел на Минхо — сначала на сцену, затем на коллег, потом только мельком в его сторону. Но этого взгляда хватило, чтобы по спине Минхо пробежал медленный, очень тёплый ток. Джисон поднялся по хлипкой лестнице на сцену и прошёл за кулисы, остальные актёры последовали за ним.       Пьеса начнётся через пару минут, а Минхо всё ещё сидит как на иголках. Никто больше не сверлил взглядом сцену и занавес так настойчиво и волнительно одновременно. Свет погас, из старых колонок заиграла медленная фоновая музыка, погружающая в события того века.

***

      Когда начался его монолог, актовый зал будто стал меньше. Минхо сидел неподвижно, слушая каждую интонацию, каждый короткий вдох между фразами.       Слова Хана звучали иначе, чем в прошлый раз на репетиции, когда они были вместе. Более живо. Ближе. Словно сказанные кому-то конкретному.       И Минхо ловил себя на том, что забывает дышать в паузах между словами. Воздух в зале казался густым, тягучим, как приторный сироп, и каждый звук голоса Джисона раскалывал эту тягучесть, проникая куда-то очень глубоко, под кожу, к самым спрятанным нервам. Он видел в глазах Джисона, в каждом движении плеч, в лёгких поворотах головы слишком много смысла. Но не явного, а того, который появляется только если знать, куда смотреть.

***

      Тишина после спектакля была особого свойства. Это была не пустота, а густой, оседающий осадок из выдохнутых эмоций, растерянного шёпота и последних, ленивых хлопков. Она висела в зале тяжелым бархатным пологом, в который Минхо погружался все глубже, отказываясь двигаться, пока последние отголоски не впитаются в стены.       Он не аплодировал. Его ладони были влажны и неподвижно лежали на коленях, пальцы впивались в грубую ткань джинс, пока он не почувствовал через материю острые грани собственных коленных чашечек. Тело его было лёгким и пустым, будто все внутренности вынули, оставив лишь тонкую, звонкую оболочку, непроглядную пустоту, которая всё ещё вибрировала от голоса Джисона. Не от самих слов, а от той хрипоты в низких нотах, того срыва на необходимом крике, который был не только театральным приёмом, но и сдавленным воплем живого существа, загнанного в угол собственного выбора.       Когда зал окончательно опустел и смотритель щёлкнул выключателем, оставив только дежурную лампу у выхода, Минхо поднялся. Его ноги были ватными, негнущимися, словно он просидел не час, а всю ночь. Он шёл за кулисы, и его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Неритмичные, спотыкающиеся, будто земля под ногами колебалась.       Запах закулисья встретил его знакомой, едкой смесью: пыль от старых декораций, сладковатая химия грима, кислотная нота пота, и под ней — тонкий, почти неуловимый аромат дерева исходящий от сцены. Воздух был спёртым, выдохшимся.       Джисон стоял перед зеркалом в тусклом свете голой лампочки, спиной к входу. Его плечи, обычно отведённые назад с привычной, немного наигранной уверенностью, были ссутулены, лопатки резко выпирали под мокрой от пота рубашкой. Он яростно тёр лицо ватным диском, движения были резкими, почти грубыми, будто он хотел стереть не только краску, но и самый слой кожи, под которым скрывался.       Минхо замер на пороге, не решаясь нарушить этот странный, агрессивный ритуал очищения. Он видел, как в отражении грязноватого зеркала дрожали ресницы Джисона, как напряжена была его челюсть. Он выглядел не уставшим актером — он выглядел мальчишкой, который только что пережил драку и теперь, оставшись один, пытался стереть с лица следы чужой и своей собственной крови.       — Можно мне войти? — голос Минхо прозвучал тише, чем он планировал, сорвался на хрипоту, будто он сам только что кричал.       Джисон вздрогнул всем телом, диском в руке. Он не обернулся, лишь его взгляд в зеркале на секунду поймал отражение Минхо, задержался и тут же убежал в сторону, к своему собственному искажённому лицу.       — Делай что хочешь, — Звук был настолько плоским, настолько лишённым привычных интонаций Джисона, той едкой сладости, того намёка на игру, что Минхо на мгновение почувствовал себя так, будто зашёл не в ту дверь. Будто перед ним стоял не тот человек, с которым он переписывался, а его усталый, измождённый двойник, сбросивший все маски разом.       Минхо переступил порог. Пол под ногами был липким от чего-то. Он подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Близко, но не нарушая невидимой границы, которую сейчас излучал Джисон. Он увидел на столе разбросанные тюбики, баночки, размазанную коричневую краску на бумажном полотенце, похожую на старую кровь. Бездумно, чтобы занять руки, он начал аккуратно собирать этот беспорядок, складывать крышечки, ставить флаконы ровно. Это был немой язык заботы, который он мог позволить себе сейчас.       — Не надо, — вдруг сказал Джисон, всё так же глядя в зеркало, но теперь уже видя в нём и движения Минхо. — Оставь. Уборщица сама уберёт.       — Мне не трудно.       — Я сказал, не надо! — голос Джисона сорвался на октаву выше, стал тонким и колючим. Он швырнул грязный ватный диск в мусорное ведро, не попал. Диск упал на пол, оставив жирное пятно. — Хватит ходить вокруг да около. Я не безрукий. Мне не нужно твоей жалости.       Последнее слово он выплюнул, как отраву. И в этот момент Минхо увидел не гнев, а чистый, неприкрытый страх. Страх быть понятым неправильно. Страх, что его хрупкость примут за слабость, которую нужно жалеть.       Минхо перестал убирать. Он выпрямился и посмотрел прямо на отражение Джисона в зеркале, заставив тот встретить его взгляд.       — Жалости? — повторил он спокойно. — Ты думаешь, я тут стою из жалости? Я пришёл сюда исключительно ради тебя, ради твоей игры. Да я даже в жизни никогда не смотрел постановки в живую, потому что во всех этих играх нет ни капли живости и искренности. А тут пришёл. К тебе. Какого чёрта ты говоришь о жалости?       Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было выточенным и тяжелым, как камень, падающий на дно колодца. Джисон слушал, и постепенно, очень медленно, лед в его позе начал давать трещины. Напряжение в плечах спало, челюсть разжалась. Он отвернулся от зеркала, наконец посмотрев на Минхо напрямую. Его глаза были красными от смытого грима и чего-то ещё не читаемого.       — А что ещё это может быть? — спросил он, и теперь в его голосе была только усталость и та самая подростковая растерянность, которую он ненавидел в себе больше всего. — Я... я не знаю, как ещё это называется. Когда кто-то видит тебя вот таким и не имеет желания послать и свалить подальше.       Минхо почувствовал, как что-то в его собственной груди разжимается, освобождая место для волны такой нежности, что от неё перехватило дыхание. Это было не жжение, не стук в висках. Это было похоже на то, как внезапно понимаешь, что стоишь на самом краю высокого обрыва, и вместо страха испытываешь лишь тихий, бездонный восторг от открывшейся пустоты.       — Это называется "видеть", — сказал он так же тихо. — Просто видеть. И оставаться. Больше тут нет никаких секретных слов, Джи.       Он не сделал шаг вперед. Но его рука, лежавшая на столе, медленно разжала пальцы, повернулась ладонью вверх. Не как приглашение, а просто как констатация факта: он здесь.       И пока Джисон смотрел на эту ладонь, Минхо думал, как странно звучат его собственные слова. «Видеть». Какое простое и какое невозможное слово. Видеть не образ, не роль, не красивую картинку для чужих глаз, а покрасневшие от грима глаза, дрожащие пальцы, ссутуленные плечи. Видеть и не отводить взгляд. Это было страшнее, чем любое признание. Прошла вечность, наполненная гулом лампочки и далекими звуками города за окном. Потом Джисон потянулся к пачке сигарет, валявшейся среди грима.       Курение — вредная привычка, преследующая его уже полгода. Джисон пытался бросить, заменяя никотин на жвачки, но унять зависимость не помогло. В любом случае он неизбежно возвращается к тем самым пачкам, пусть и уменьшает количество выкуренных за день сигарет. Решил избавляться от них постепенно, но пока что по-прежнему тяжело. Он вытащил одну, но не закурил сразу, а просто зажал фильтр между пальцами, вертя его туда-сюда.       — Я завтра свободен, — произнёс он наконец, глядя на сигарету, а не на Минхо. Тот наверняка в шоке просто от одного вида Джисона с сигаретой меж пальцев. Но по-прежнему молчит, не задавая вопросов. — Весь день. У меня обычно в такие дни... плохо в голове. Пусто. Я либо сплю до вечера, либо прокрастинирую на кровати. — Джисон сделал паузу, сглотнул. — Не хочешь... прийти? Если никаких планов конечно нет. Или можем погулять?       Это было самое уязвимое, самое неидеальное приглашение из всех возможных. Не на свидание с ужином и смехом, а на практически дружескую прогулку.       Минхо почувствовал, как уголки его гут сами собой потянулись в слабую, бесконечно мягкую улыбку.       — Хочу, — сказал он просто. — Погуляем. В какое время тебе можно написать, чтобы не разбудить?       — В любое. Я все равно не усну нормально наверное.       Джисон наконец поднял на него взгляд, и в его тёмных глазах мелькнула искорка чего-то, что было далеко от игры. Что-то вроде надежды, такой хрупкой, что, казалось, она могла разбиться от одного неловкого слова.       — Ладно, — выдохнул Минхо. — Ладно.       Джисон отложил несгоревшую сигарету, снова повернулся к зеркалу, но теперь уже не чтобы стирать свое лицо, а будто пытаясь разглядеть в отражении того, кто только что произнёс эти слова. Минхо дал ему эту минуту тишины, эту передышку, а затем осторожно поднял с пола тот самый ватный диск и аккуратно бросил его в ведро.       — Пойдём? — спросил Минхо.       — Куда?       — Не знаю. На улицу. Здесь душно.       Джисон кивнул, натянул куртку на футболку. Они вышли в ночь. Воздух был холодным и острым, после спёртой атмосферы закулисья он резал лёгкие как лезвие. Они шли рядом, и плечи их иногда почти касались, отчего по коже Минхо бежали лёгкие, необъяснимые мурашки.       Джисон закурил, глубоко затянулся, выпустил дым струёй в темноту.       — Ты хорошо сегодня сыграл, — сказал Минхо, глядя не на него, а на огонек сигареты.       — Не говори ерунды. Хорошо — это когда получаешь «Оскар». Я просто не облажался. Это разные вещи.       — Для меня — нет.       Джисон фыркнул, но не стал спорить. Они пошли вдоль пустынной улицы. Фонари отбрасывали длинные, искажённые тени.       — У меня голова гудит, — сказал Джисон через несколько минут. — Как будто внутри кто-то весь день долбил молотком.       — У меня тоже иногда. После пар чаще всего.       — Это не после пар. Это после того, как вылезаешь из чужой шкуры. Чувствуешь себя голым и глупым.       Он говорил отрывисто, обрывая фразы, будто боялся, что они выйдут слишком длинными, слишком откровенными. Минхо слушал, кивал, не перебивая.       — А ты? — вдруг спросил Джисон. — Ты когда-нибудь чувствовал себя... не в своей тарелке? Нет, не так. Чувствовал, что твоя тарелка чужая, и ты в ней как будто не живёшь, а притворяешься?       Минхо задумался. Вопрос был неожиданным.       — Наверное. Когда пытаюсь шутить, а не смешно. Или когда слушаю, как все обсуждают что-то, а мне неинтересно, но я делаю вид, что интересно. Это... обычная жизнь, да?       — Обычная жизнь, — повторил Джисон с какой-то горькой усмешкой. — Ага. Может, для тебя.       Они свернули в небольшой сквер. Скамейки были пусты, только вдалеке проходила пара, громко смеясь и обсуждая всё куда не попадя.       — Сядешь? — предложил Минхо.       — На холодную скамейку? Ты с ума сошёл.       — А стоять не устал?       — Устал. Но сяду только если ты снимешь куртку и постелешь.       — Ещё чего. В мои планы не входило болеть.       — А моя задница замёрзнет. Так что стоим.       Минхо ухмыльнулся. Это был уже привычный, почти домашний спор. Они стояли под голыми ветвями деревьев, и Джисон докуривал сигарету, выдыхая едкий серый дым.       — Ладно, — сказал он, наконец раздавив окурок подошвой. — Спроси.       — Что?       — То, что ты всё время хочешь спросить. Я вижу, как ты смотришь. Спрашивай уже.       Минхо вздохнул. Пар изо рта вырвался белым облаком и развеялся в морозном воздухе.       — Зачем ты это делаешь?       — Что?       — Всё это. Театр. Если после этого ты чувствуешь себя... вывернутым наизнанку.       Джисон засмеялся, коротко и сухо.       — Потому что по-другому я не умею чувствовать вообще ничего. Понимаешь? На сцене это больно, страшно, неприятно. Зато ярко и честно. А в жизни... — он махнул рукой. — В жизни всё как-то смазано. Непонятно. Ты не знаешь, какие эмоции испытывать, когда и кому их показывать. На сцене проще — вот текст, вот эмоция, вот действие. Всё по правилам. И если ты делаешь всё правильно, в конце тебе хлопают. Простая математика.       — А если не хлопают?       —Тогда ты просто плохо сыграл. И это тоже простая математика. Не повезло. В следующий раз повезёт больше.       Минхо молчал, переваривая. Он всегда думал, что Джисон живёт на сцене, потому что обожает внимание. Оказалось, всё с точностью до наоборот — ему там проще, потому что всё условно и подчинено правилам.       — А сейчас? — осторожно спросил Минхо. — Сейчас какая математика?       Джисон посмотрел на него. В темноте его глаза казались совсем чёрными.       — Сейчас никакой. Сейчас... я не знаю. Я устал, мне холодно, и я говорю какую-то дичь. И ты слушаешь. И я не знаю, зачем. Это не по правилам.       — Может, и не надо по правилам.       Джисон снова отвернулся, засунул руки в карманы.       — Легко сказать. Без правил можно облажаться так, что потом не соберёшь.       — А с правилами — нельзя?       — С правилами ты хотя бы знаешь, в какой момент облажался и по какой причине.       Они снова зашагали, уже медленнее. Дошли до перекрёстка, за которым начинались огни общежития Минхо.       — Ну всё, — сказал Джисон, останавливаясь. — Ты тут. Я туда.       — Ага.       Они стояли, и тишина снова натянулась между ними, но уже не неловкая, а какая-то уставшая, общая.       — Завтра, — вдруг сказал Джисон, не глядя. — Если не передумаешь... Заходи. После трёх. Я, наверное, буду дома. Или нет. Но лучше позвони. Хотя нет, не звони, пиши. А лучше... да похуй. Как хочешь.       Минхо кивнул.       — Хорошо. Напишу.       — Ладно. Иди уже. Замёрзнешь тут.       Джисон развернулся, чтобы уйти, но вдруг резко обернулся и коротко, почти неловко хлопнул Минхо по плечу.       — И... спасибо. Что пришёл в итоге. Для меня это было важно. Я знаю что по характеру не ангел, но ты почему-то ещё терпишь.       И он ушел, быстро зашагав в противоположную сторону, не оглядываясь. Хлопок был лёгким, быстрым, ничего не значащим жестом. Но Минхо стоял и смотрел ему вслед, а на плече, под тканью куртки, еще долго чувствовалось тепло того мгновенного, неловкого прикосновения. Как простой живой след от другого человека, который устал, замёрз и не знал, как ещё сказать «спасибо».       Минхо повернулся и пошёл к своему блоку, не чувствуя под ногами асфальта. Усталость вязким свинцом заполнила кости, отяжелила веки. Но где-то под рёбрами, в районе солнечного сплетения, пульсировало смутное, тёплое пятно, эхо от того неловкого, быстрого прикосновения сквозь толщу куртки на плечах. Дорога к общежитию растворилась в полутьме. Минхо шёл, а по спине, под одеждой, всё ещё бежали мурашки от смутной, остаточной вибрации всего вечера. В горле стоял ком невысказанных слов, которые теперь тихо оседали на дно, как муть в стакане.       Ночной Сеул блестел яркими фонарями и неоновыми вывесками разных магазинчиков по пути. Щёки щипал мороз, предвестник скорого начала зимы. Ноябрь скоро подойдёт к концу, и тогда остатки трепетной осени заменит зима — суровая в их стране, но неописуемо красивая и живописная. Минхо любил это время года за холодные краски, в которые окрашивалась погода, за неповторимые рисунки инея на стёклах, за хлопья снега, бесконечно кружащиеся в своём медленном загадочном танце в свете уличных фонарей, покрывающих землю белоснежным ковром. Любил зимнюю свежесть в доме и лёгкий колючий холодок, проникающий под кожу, шевелящий всевозможные чувства внутри.

***

      В квартире пахло холодом, поздним вечером и дорогой — смесь, от которой обычно хотелось только душ и тишину. Сегодня не хотелось ни того, ни другого. Минхо не помнил как пришёл в общежитие, утонув в своих мыслях с головой. Не помнил как поднялся по лестнице, как вставил ключ в замочную скважину. Им управляли остаточные воспоминания прошедшего вечера, греющие искры после их общения. Сердце до сих пор билось заполошно.       Минхо прошёл в гостиную, щёлкнул выключателем, но свет резанул глаза, и он снова оставил комнату в полумраке.       Свет честнее тьмы. А честности он сейчас не выдерживал.       Он провёл рукой по стене, задерживая пальцы на шероховатости краски. Это помогало — возвращало в тело, в собственную реальность, где всё по правилам и без внезапных взглядов, от которых под кожей что-то оживает.       Он закрыл глаза.       И тут же увидел его.       Не сцену, не яркие прожектора, а простой момент: Джисон, стоящий чуть ближе, чем нужно, и та едва заметная дрожь в голосе, от которой внутри у Минхо что-то отзывается слишком быстро.       Он открыл глаза.       В комнате было тихо, но внутри — нет.       Внутри всё шумело.