Часть 1
2 декабря 2025 г., 00:00
От Шарля воняет.
Факт, одновременно тревожный и не имеющий для Макса никакого значения, но он глубоко, глубоко осознаёт его, как и другие девяносто процентов паддока.
Потому что, как и каждую неделю последние семь лет его карьеры, Феррари умудрились так королевски подставить Шарля, что тот будет хромать от последствий как минимум всю следующую неделю. И пусть Макс, возможно, не тот человек, кто может судить о сегодняшних событиях, учитывая, что Ред Булл сейчас активно соревнуется со Скудерией в том, кто лучше изобразит мусорный бак, гонимый ветром по улице, но, чёрт возьми, сегодня они его действительно подставили.
Все это видят. Все наблюдали за этим собственными глазами все семьдесят кругов, качая головами, закусывая губы и разводя руками, видя, как Феррари проваливает свой единственный реальный шанс на победу в этом сезоне. Видели, как они вывели чудесный поул Шарля за сарай и всадили три пули в висок, оставив его безжизненное, посеревшее тело смятым на земле на виду у всех прохожих.
И пока Макс стоит на весах, с шлемом в руках, он знает, что он не единственный, кто швыряет в тот красный гараж взгляды-кинжалы.
Потому что, серьёзно, это могла бы быть ещё одна неделя без папайевого комбинезона на верхней ступеньке. Ещё одна неделя, избавленная от звуков грёбаного британского гимна; от того, как он оглушает уши каждого зрителя и члена паддока. И Макс не говорит, что они не заслужили победу, заслужили. И Оскар, и Ландо — достаточно хорошие гонщики, и у них под ногами машина, благословленная господом, Макларен в этом сезоне невероятные, так что победа — заслуженная.
Означает ли это, что Макса не тошнит от вида оранжевого на подиуме каждую чёртову неделю? Нет. Абсолютно нет. Прежде всего, он сам хочет стоять на верхней ступеньке, в адский мороз наступит день, прежде чем он приедет в паддок, надеясь на что-то иное. Но если уж не ему, то, боже мой, пусть это будет кто-то другой, а не те двое, что передают её туда-сюда весь сезон, словно потрёпанный косяк.
На этой неделе всех нас могли от этого избавить, но, как обычно, Скудерия Феррари сделала то, что от неё и ожидали: умудрилась проебать всё к чёртовой матери.
И теперь Шарль в ярости. Несчастный и взбешённый. Настолько взбешённый, что его запах пробивается сквозь блокираторы, и все могут почувствовать остроту его эмоций, словно так и надо.
Операторы даже не стали снимать его уход, потому что одно лишь нахождение рядом заставляло их морщиться и испытывать жгучее желание сбежать. Парень, взвешивавший их — от которого Макс сейчас уходит без единого комментария — выглядел так, словно его тошнит, когда Шарль встал на весы. Шарль, первый, кто встал на эти весы, и, следовательно, первый из них, кто рванул обратно в главное здание, подальше от толпы, без сомнения, чтобы укрыться в своём моторхоуме.
И пока Макс идёт тем же путём, он всё ещё чувствует его запах, витающий в коридорах и въевшийся в инфраструктуру. В обычный день Шарль пахнет океанским бризом, с нотками ванили и оттенком чего-то сладкого, что Макс так и не смог точно определить. Он думает, что это, возможно, апельсины, но никогда не уверен, два других запаха перебивают его с лихвой.
Он позволяет ногам нести его по дорожке между моторхоумами, потягивая свой напиток и бросая беглые взгляды на задержавшихся членов команд и персонал, и все они выглядят напряжёнными. Очень напряжёнными, вообще-то. Макс чувствует, как его лицо искажается от недоумения. Ладно, да, от Шарля сейчас разит ходячей бомбой, но он не опасен. Это же Шарль, чёрт возьми. Вне трассы парень — один из самых милых людей. Слишком милый. Иногда ему бы не помешало просто послать людей подальше.
Но это не его дело. А его дело — принять приятный расслабляющий душ, прежде чем он потащится в аэропорт, чтобы лететь обратно в Монако. Сегодня он чувствует себя вполне удовлетворённым, даже несмотря на то, что его гонка была далека от идеальной. Но он уже привык: машина в этом году — дерьмо, команда полыхает внутренним огнём, и, честно говоря, он (умеренно) смирился с тем, что отсутствие надежд — лучший способ пережить этот сезон, если он не хочет свихнуться.
И поэтому душ — это то, что он собирается принять, прежде чем вернётся домой и займётся чем-то, что действительно принесёт радость его душе, вроде симуляторов. Или, может FIFA. Или будет играть со своими котами, пока те не устанут от него и не выберут укусить его за руку.
Милые маленькие засранцы.
Моторхоум Ред Булл расположен ближе к концу ряда, зажат между тёмно-синим Уильямса и бросающимся в глаза красным Феррари. И как раз когда Макс приближается ко входу в свой, в него с силой врезается кто-то, отчего из его губ вырывается задыхающийся звук, и он хватается за что угодно, чтобы они оба не рухнули на асфальт.
— Боже мой, простите... — виновница его текущей нехватки воздуха смотрит на Макса с довольно взволнованным выражением и широкими, нервными глазами. Глядя на неё сверху вниз, он замечает ярко-красный топ, на ней логотип Феррари, ясный как Средиземное море. Он делает всё возможное, чтобы выглядеть спокойным, предлагая ободряющую улыбку.
— Эй, всё в порядке. Немного торопитесь? — Она кивает.
— Что-то вроде того. Я просто... — Она замолкает, кусая кожу на большом пальце, её взгляд мечется между Максом и моторхоумом Феррари. Любопытно. Неужели Шарль и вправду так зол, что заставляет младший персонал переходить в режим бегства? Боже, он такой дива.
— Полагаю, Шарль всё ещё в плохом настроении? — спрашивает он, ожидая ответа. И дама просто... резко вдыхает, словно не может понять, можно ли ей отвечать. Для Макса нет проблем, если нет, это не его дело. Поэтому он коротко кивает и хлопает её по плечу, отступая достаточно далеко, чтобы установить безопасную дистанцию между ними.
— Не беспокойтесь, если это так. Он успокоится и переживёт это. — И он отступает в сторону и во второй раз пытается пройти в свой моторхоум.
— Макс, могу я... и я не хочу переходить границы, так что, пожалуйста, не стесняйтесь сказать «нет»... но могу я попросить вас об одолжении? — Он моргает, оглядываясь через плечо. Боже, она выглядит такой нервной. Серьёзно, что, чёрт возьми, такое вытворяет Шарль? Семь лет этого дерьма, он уже должен был научиться держать эмоции под контролем. И обычно он умеет. Что, чёрт возьми, сегодня такого особенного, что отправило все его тренировки по PR прямиком в окно?
— Хм, конечно. Ну, то есть, это зависит от того, что, но я буду рад помочь, если это в разумных пределах.
— Да, да. Не могли бы вы... не могли бы вы, может быть, проверить, как он, пожалуйста? Он не открывает дверь никому, кто достаточно смел, чтобы приблизиться к ней, и, ну, половина из нас не может, потому что это... ну, он просто пахнет...
Словно он собирается кому-нибудь оторвать голову. Что ж, не то чтобы у Макса было что-то ещё делать, кроме душа. Он может сделать это быстро. Просто заглянуть к нему, и потом уйти. Так что он кивает и старается не чувствовать себя слишком смущённым от того, как быстро лицо девушки проделывает разворот на сто восемьдесят градусов к полной радости. Серьёзно, это не такое уж достойное похвалы действие.
— О, спасибо! Спасибо, я хочу сказать... спасибо. Он... второй этаж. Дверь в конце. Вы... если не разберётесь, вы сможете почувствовать его по запаху, — говорит она, строя гримасу. Что ж, следовать этим инструкциям не так уж сложно. Кроме того, не может быть все вправду настолько плохо, верно?
***
Все действительно настолько плохо. Пару минут спустя Макс уже стоит перед ярко-красной дверью, почти задыхаясь, потому что атмосфера до глупости насыщена запахом Шарля, от которого у него кружится голова. Даже чтобы просто поднять руку и постучать в дверь, требуется физически бороться с желанием своего тела рвануть прочь и оказаться где-нибудь, где не воняет альфой. — Шарль? — говорит он, вкладывая в голос вымученное спокойствие и стуча по поверхности перед собой. Ответа нет. Тогда он стучит снова, сильнее, вкладывая в тон больше властности. — Шарль, открой дверь. Ты пугаешь свой персонал, приятель, и ты провонял весь коридор. Он ждет и снова не получает ответа. С раздражением, закипая от злости, он что есть силы бьёт кулаком в дверь и кричит... — Шарль, открой, блядь, дверь! Серьёзно, мне что, придётся выбивать эту чёртову ручку? — Уходи, Макс. И он замирает. Ах, так золотой мальчик всё-таки говорит. — Шарль, просто открой дверь, приятель. Всего на секунду, а потом можешь снова впасть в уныние, если захочешь. Я просто хочу убедиться, что ты не наполовину мёртв, чтобы твоя команда — которая, кстати, сама пыталась тебя проведать — перестала сходить с ума от беспокойства. Пожалуйста? Новая порция тишины. Макс стонет. Что ж, он пытался. Покойся с миром, психическое здоровье Феррари. Может, это справедливая расплата за ту хрень, которую они устроили с Шарлем сегодня на трассе. Он поворачивается, чтобы уйти. И быстрее молнии чувствует тепло, охватившее его запястье, прежде чем его с полной силой дёргают назад, и он, спотыкаясь, выпускает из губ ругательство. В мгновение ока его окружение меняется, и Макс обнаруживает, что смотрит на красную дверь с ручкой справа, а не слева. И он сильно недооценивал, насколько та дверь защищала его от полной мощи запаха Шарля, потому что по эту сторону массивной деревянной панели он обрушивается на него с такой силой, что у Макса почти подкашиваются ноги, а его мозг готов приказать ему просто встать на колени и подчиниться альфе, явно находящемуся поблизости. Это слишком для его мозга, слишком много информации, чтобы он мог отреагировать своими обычными рефлексами, потому что следующее, что он осознаёт, — это ощущение, что его разворачивают и грубо прижимают к двери, и он морщится, когда его спина сталкивается с ней. — Шарль, какого чёрта... — начинает он, с гневом на кончике языка, но замолкает, потому что Шарль выглядит... Что ж, «ебашущимся» было бы более мягким словом. Его лицо раскраснелось, будто он только что вышел из машины, а не покинул её почти тридцать минут назад. Он даже не попытался снова пригладить свои волосы, оставив их растрёпанными и спадающими на глаза, и он дышит так глубоко, словно только что пробежал марафон. — Господи Иисусе, Шарль, — выпаливает Макс совершенно непроизвольно. И, имея всю наглость мира, Шарль решает, что он будет, блядь, рычать на Макса, словно это он виноват в том, что пытался быть хорошим человеком и убедиться, что тот не пытается утопиться в душе от отчаяния. — Не смей ты на меня рычать, Леклер, — огрызается он в ответ, и его собственный запах резко пронзительно киснет. — Ты провонял весь моторхоум, ты это знаешь? И весь паддок, кстати. И половина людей из Феррари не могут даже приблизиться к лестнице, потому что это изнурительно. Ты слышишь, Шарль? Вот насколько ужасно пахнет. Насколько ужасно пахнешь ты. Словно ты замышляешь убийство, боже. Я понимаю, ты в ярости — я бы тоже был — но нельзя ли немного успокоиться, приятель? Или, на самом минимальном уровне, не мог бы ты нанести новый блокиратор запаха и поехать домой, чтобы устроить свой библейский разгром где-нибудь, где это не вызовет эмоциональную ответственность у других? Можно было подумать, что это вызовет у него реакцию, но Макс не получает ничего. Ни нахмуренных бровей, ни стыда. Шарль просто продолжает смотреть на него, словно не видя его на самом деле, и от этого Максу становится не по себе. — Шарль? — осторожно произносит он, изучая лицо другого с чуть большим вниманием. Вообще-то, он выглядит не очень хорошо. Его глаза кажутся несфокусированными, затуманенными, а всё его тело слегка напряжено, будто он пытается удержать себя от чего-то. Брови Макса смыкаются. — Приятель, ты в порядке? Ты не очень хорошо выглядишь... — бормочет он, осторожно прикладывая тыльную сторону ладони к потному лбу другого и тихо ахая, почувствовав, какой тот горячий. Он словно раскалённые угли на его коже, он словно печь. Глаза Шарля закрываются, его челюсть сжимается, пока Макс проверяет температуру по всему его лицу, а его собственные брови сходятся всё сильнее от беспокойства, ведь ощущение жара, лижущего кожу его руки, не проходит. — Чёрт. Шарль, ты что, болен? Ты... ты что, в таком состоянии гонял? Боже мой, ты такой идиот. Чёрт возьми, я... дай мне позвать твоего тренера... — Он даже не успел схватиться за дверную ручку, как Шарль снова рычит на него. На этот раз глубже, и он приближается, словно пытаясь заставить Макса отступить или вроде того, прижимая его прямо к двери. Действие нелепое, учитывая, что Макс не мог отодвинуться дальше, даже если бы захотел: за ним массивный дуб, а Шарль лишь сократил расстояние между ними до молекул. — Не уходи, — хрипит он, его взгляд скользит по всему Максу. Ах. Ну ладно. Он... не хочет, чтобы Макс уходил? Какого чёрта тогда всё это рычание? — Пожалуйста, не уходи. Ты... чёрт, Макс, ты не можешь оставить меня сейчас. Ты так хорошо пахнешь, я... putain. И это всё предупреждение, которое он получает, прежде чем его лицо вжимается в его шею, и он издаёт громкий задыхающийся звук, чувствуя, как руки хватают его за бёдра, прижимая их тела вплотную друг к другу. — Шарль, что... — выпаливает он, только чтобы полностью потерять нить предложения, когда чувствует, что-то прижавшееся к нему. Шарль возбуждён. Шарль... Шарль, блядь, возбуждён, и Макс чувствует это прямо здесь, у себя на бедре. Он возбуждён, и он вцепляется в Макса, словно пытаясь просунуть пальцы под его кожу, и его дыхание щекочет шею Макса с каждым глубоким вдохом, которым он впитывает его запах, и... Его мозг коротнуло, прямо перед тем как он перезагрузился, и его затопило осознанием того, что это на самом деле такое. — Боже мой, Шарль, ты что... чёрт, у тебя что, гон? — Снова его встречает тишина, но Максу не нужен вербальный ответ, потому что его действия говорят сами за себя. Вот, блядь, конечно, что это есть. Это всё объясняет, словно галочки в чек-листе. У него все симптомы: высокая температура, замедленные реакции, чрезмерно сильный запах, буквально стоящий член и так далее. Полнейший идиот. Он так разнервничался из-за гонки, что вогнал себя в случайный гон? Боже, он такой... — Шарль, тебе нужно отступить на шаг. Мне нужно... тебе нужно позволить мне позвать твоего тренера. Или врача. Или кого-то из твоих друзей. Или просто... просто кого-нибудь. У тебя гон, приятель, а я не могу... Я не могу здесь находиться, потому что это очень плохая идея — вот что он думает. Потому что он уже чувствует, как его дыхание сбивается всё сильнее с каждым движением рук Шарля, блуждающих по его торсу, позвоночнику, линии, где его гоночный комбинезон сидит низко, он трогает места, которые ему действительно, совсем не стоит трогать. Он чувствует, как у него покалывает живот, и угольки удовольствия начинают разгораться между бёдер, пока другой проводит зубами прямо по его запаховой железе. Чёрт, ему нужно остановить это. Упираясь ладонью в крепкую грудь, он отталкивает Шарля, игнорируя позыв подставить шею, когда тот снова рычит, пытаясь нырнуть обратно, явно недовольный тем, что омега перед ним осмелился его оттолкнуть. — Омега, пожалуйста. Ты пахнешь так сладко... — стонет альфа, даже ударяясь головой о дверь, когда Макс уворачивается от очередной попытки впиться лицом в его шею. Макс ругается. Идиот. — Шарль, ты не можешь. Ты не... это говорит твой гон. Ты должен позволить мне позвать кого-нибудь, кто сможет тебе помочь. — Ты можешь помочь мне. Ах. Макс сглатывает, потому что сейчас на него устремлён очень интенсивный взгляд. Морские зелёные глаза прожигают его насквозь, зрачки расширены так сильно, что он потрясён, что вообще может разглядеть цвет радужки. — Ты можешь помочь мне, Макс. Чёрт побери его и его географически неопределённый акцент, и то, как он, чёрт возьми, горячо сейчас звучит. Макс делает глубокий, очень глубокий вдох и внутренне умоляет свои омежьи инстинкты перестать шептать ему на ухо, чтобы он принял предложение Шарля. — Шарль, ты не знаешь, что говоришь. — Знаю. Пожалуйста, я... я знаю, что говорю. Я знаю, о чём прошу. Я... чёрт, совсем чуть-чуть, Макс, пожалуйста? S’il te plaît? Он отводит глаза, устремляя их в точку на потолке. Если он не будет смотреть, желание подставить шею в покорности этим тёмным глазам сожмётся и уползёт обратно внутрь него. — Шарль, прошу тебя, — выдыхает он. — Если ты... если ты правда хочешь помощи вроде... вроде такой, я могу... я уверен, Феррари найдёт тебе кого-нибудь подходящего. Ведь давайте будем реалистами: это Шарль Леклер. Люди готовы разориться, чтобы получить шанс забраться под его одеяло. Чтобы запустить руки в его восхитительно загорелую кожу, всегда слегка красную от солнечных ожогов, потому что он почему-то считает себя невосприимчивым к жёстким солнечным лучам. И не то чтобы команды раньше не делали такого для гонщиков. Это среда с высоким напряжением, случаются несчастные случаи, и у них есть люди на быстром наборе, чтобы с этим справляться. Партнёры для экстренных случаев, как их мило называют в строках контрактов и слайдах HR. Так что если Шарлю правда, очень нужно это сейчас, если ему нужна какая-нибудь сладкая омега, чтобы утолить боль в душе, то Феррари может это ему обеспечить. Но они не смогут этого сделать, если он не выпустит Макса из грёбаной комнаты, чтобы тот пошёл и сказал им. — Ты подходишь, — бормочет Шарль, беря Макса за подбородок и заставляя снова посмотреть на себя. — Ты. Ты хорош, Макс. Ну же, помоги мне. Пожалуйста? О, какой же он лжец. Макс так, так далёк от того, чтобы быть достаточно подходящим, чтобы разделить ложе с божественной фигурой из Маранелло. В нём нет ничего от омеги, которая заслуживает такого альфы, как Шарль, даже если это всего лишь на быстрый перепих. Он слишком... он. Слишком упрямый. Слишком своевольный. Слишком много. В нём нет ничего уступчивого или идеально сошедшего с картинки, с кем кто-то вроде Шарля предназначен быть. Кто-то вроде Шарля заслуживает только идеального, а Макс очень, очень далёк от этого. Не то чтобы это его беспокоило. Это просто факт жизни. И поэтому это плохая идея. Очень, очень плохая идея, и Макс даже не должен её рассматривать, но он это делает. Потому что Шарль умоляет так сладко и смотрит на Макса так, словно собирается съесть его заживо, и какой у них ещё есть вариант? Он знает, как советуют поступать в таких случаях, у него самого бывали внезапные течки. «Выпусти пар», — говорят они, или пережди. А Шарль вряд ли сможет просто переждать это здесь, из всех мест, это непрактично, по множеству причин. Он понятия не имеет, как Шарль улетает обратно, но в таком состоянии тот не пройдёт даже контроль в аэропорту, ему не позволят, даже если он летит на личном самолёте. Это запрещено. Так что он, по сути, в ловушке, пока не успокоится настолько, чтобы ему разрешили подняться на борт. Чего он просто не может сделать. Так это не работает. Так что они в тупике. Шарлю нужна омега, чтобы успокоиться, Шарль не выпускает Макса из грёбаной комнаты, чтобы тот нашёл ему её, и Шарль смотрит на него, как человек в пустыне на воду, и всё это просто... Он прикусывает губу, остро осознавая, как Шарль следит за этим движением с неровным дыханием. Это не... это во благо. Это поможет ему быстрее оказаться дома, где Шарль сможет разобраться со всем этим с комфортом и с помощью своих обычных средств, чтобы пережить гон, вместо того чтобы томиться в одном из тех отелей, созданных для таких моментов, в чужой стране, потому что это действительно единственный реалистичный вариант, который у него есть. И если Макс отдаёт крошечную часть своей души, помощь не звучит так уж плохо, потому что это же, блядь, Шарль Леклер. Тот самый красавчик, чью привлекательность видит любой, у кого есть зрение. И омега Макса очень, очень согласен с этим утверждением. Он глубоко вздыхает и поднимает руку. — Сколько пальцев я держу? — Макс, я не... — Шарль, — он давит на него. — ...четыре. Сдвиг. — А теперь? — Семь. — А теперь... — Макс. Он сглатывает, часто моргая. Затуманен, но не пропал. В дымке, но всё ещё достаточно ясный. Это... — Ладно. Ладно, хорошо, но... быстро. Только потому, что так будет проще для всех. И всё. Я... я просто использую руку или что-то вроде того... — он тараторит, размахивая руками, пытаясь не позволить смущению охватить его из-за того, что он предлагает. — Где мне... ты хочешь сесть, или мы просто постоим тут, или... Макс жестикулирует и пытается не зашипеть от раздражения, глядя на пустое лицо Шарля. Серьёзно, гон что ли, сокращает количество работающих мозговых клеток вдвое? Как будто в его голове туман. Так что Макс терпеливо — с тем терпением, которого у него нет — ждёт, пока его слова проникнут в тупую альфа-голову Шарля. Он слышит, как снаружи проходят люди, слышит голоса в дальнем конце коридора, где они находятся. Постукивая ногой, он уже собирается снова заговорить, но тут на его плечи ложатся руки, и Макс в замешательстве переводит взгляд с Шарля на руки по бокам, прежде чем на него опускается давление, и Макс просто... поддаётся. Как послушная кукла, он позволяет опустить себя на колени с такой лёгкостью. Его мозг на мгновение замирает, он моргает, широко раскрыв глаза, и медленно закидывает голову, чтобы посмотреть на Шарля. И, встретившись с его взглядом, он чувствует, как у него пересыхает во рту, пока он впитывает то, как Шарль на него смотрит. Потому что он смотрит на Макса так, словно собирается укусить. Словно хочет поглотить его целиком. Голод ясно читается в его расширенных зрачках, и кажется, будто атмосфера в комнате сделала опасный поворот. Вот так, глядя снизу вверх на раскрасневшееся, голодное лицо Шарля, Макс чувствует себя настолько близко к религиозному переживанию, насколько это вообще возможно. Вот так, библейский уровень обожания тифози за монегасском начинает иметь гораздо больше смысла, потому что он выглядит божественно. Свет образует буквально нимб вокруг его головы, и Макс фыркнул бы, если бы не был занят попытками не заработать сердечный приступ от того факта, что он стоит на коленях перед Шарлем Леклером, чей запах тяжёл от возбуждения и вожделения, затопляя половину его чувств и заставляя чувствовать себя слегка безумным. — Вот так... — хрипит Шарль, впутывая руку в волосы Макса, слегка дёргая их, пока другой ладонью держит его за лицо. — Хочу тебя вот так, Макс. Ты же позволишь мне, да? И чёрт, это не должно было пронзить его насквозь, но так вышло. Попало прямо туда, куда не следовало, но попало. Он и его чертовски сексуальный голос. — Шарль... — выдыхает он, пытаясь устроиться поудобнее, раздвигая бёдра и намеренно игнорируя, насколько явно возбуждён Шарль. Трудная задача, учитывая, что это у него прямо перед лицом. — Ладно. Вот так. Он кивает, и приятная дрожь пробегает от головы до пят от звука, который издаёт Шарль, явно довольный согласием Макса. — Спасибо. Чёрт, Макс, я... спасибо. Он тяжело дышит, проводит большим пальцем по губам Макса, с нажимом, а затем без всякого предупреждения просовывает палец в его влажную полость рта, и старший просто обмякает. Позволяет ему провести подушечкой большого пальца по его языку, словно составляя карту, впивается пальцами в рукава своего гоночного комбинезона — потому что он даже не переоделся, чёрт возьми, — и сосредотачивается на том, чтобы сохранять спокойный пульс и не взорваться на месте. Потому что у него во рту палец Леклера, и он чувствует, как слюна начинает понемногу скапливаться, пока Шарль продвигает его глубже и глубже, проверяя пределы его рвотного рефлекса, прежде чем оттянуться и вместо этого просунуть два пальца, вытягивая ниточку слюны изо рта Макса и позволяя ей стечь по его подбородку. — Блядь, ты только посмотри на себя... — другой не договаривает, и Макс вынужден бороться со стоном, потому что это звучит так похотливо. Так полно эмоцией, которую Макс никогда не мог вообразить направленной на себя от кого-то вроде Шарля. Прежде чем он успевает слишком долго об этом думать, Шарль снова давит на его язык, скользит вдоль него, и его дыхание срывается слышимо каждый раз, когда Максу приходится сдерживать рвотный позыв. Он чувствует холодный металл на своём языке и, сам того не желая, лижет нижнюю сторону колец Шарля, потому что, конечно, тот снова надел их. Даже будучи наполовину без головы, он всё равно вспомнил, что нужно надеть свои украшения. Помешанный на имидже псих. Каждое вхождение и нажатие подушечек его пальцев собирает больше слюны во рту, и он сглатывает автоматически, только чтобы Шарль в ответ вогнал его пальцы прямо в глотку, почти заставив его содрогнуться. Отстранившись, Макс кашляет и смотрит на Шарля с укором. — Шарль, какого чёрта... — Не хочу, чтобы ты сглатывал, — тяжело дышит другой, проводя покрытыми слюной пальцами по губам Макса, прежде чем снова просунуть их внутрь. — Хочу слышать это. Хочу, чтобы было мокро. Хочу видеть, как это подтекает. Он шепчет, и Макс стонет, потому что это... это... Это грязно, вот что, а Макс всегда был немного слаб к тому, чтобы у него что-то было во рту. Он снова смотрит на Шарля и тут же жалеет об этом, потому что тот выглядит раскрасневшимся и возбуждённым, и это заставляет Макса думать о сексе и альфе, и о том, как он чертовски красиво выглядит, и его щёки заливаются более густым румянцем, потому что Макс всегда может покраснеть сильнее, чем он считал возможным, — факт, который он хорошо усвоил за эти годы. — У тебя рот создан для того, чтобы в нём что-то было, Макс, putain, — бормочет он, и старший стонет, тихо и высоко, сопротивляясь позыву прижать бёдра к полу, чтобы уменьшить нарастающее давление между ног. Пальцы скользят по его зубам, входят в глотку, заставляя его давиться, глаза слезятся. Всё же он не сглатывает. Слюна скапливается в глубине рта, делая движения Шарля влажными и неряшливыми, и Макс теряет хватку над своим рассудком с каждой проходящей секундой. Сквозь нарастающий туман в голове он чувствует, как она начинает стекать по уголку его рта, и внутри него вспыхивает яркое пламя полного стыда и смущения от того, насколько шлюшно он себя сейчас чувствует. Всё сливается воедино, и Макс не сможет сказать, пробыл он здесь десять минут или десять часов. И тогда Шарль наконец отстраняется, освобождая рот Макса и стекая его же собственной слюной с подбородка с покрытых пальцев. Мгновение — вот всё, что он получает, чтобы прийти в себя, потому что Шарль дёргает его ближе за волосы и трётся выпуклостью в брюках о его щёку, и всё в его теле мгновенно воспламеняется. — Шарль, — выдыхает он, потому что тот безумен, и Макс безумен, что позволяет ему это делать, но его омега пробился к передней части мозга и шепчет предательскую грязь на ухо, приказывая трогать, ласкать и пробовать альфу прямо перед ним. — Боже, какой вид. Впечатаю это в память. Хорошенький омега, весь вымотанный, только для меня, — бормочет Шарль, даже не утруждая себя стянуть штаны. Просто расстегивает молнию дразняще медленно, сталкивает комбинезон ниже, с бёдер, высвобождает себя из брюк и трусов, и Макс сглатывает, инстинктивно облизывая губы, когда перед ним предстаёт член Шарля. Его несправедливо прекрасный член, алый от возбуждения и блестящий от неприлично обильной влаги, толстый и стоящий гордо. И большой. Это... даже пугающе, если отбросить гордость и говорить правду. Альфы и их чёртовы гоны. Он переминается с ноги на ногу, живот непроизвольно сжимается при виде этого, тлеющий огонь возбуждения в нём разгорается ярко. Пугающе, да, но, чёрт, как же Макс хочет его сейчас в свой рот. Сильно. — Откройся, Макс. И он открывается. Боже, как он открывается. Отчаянно. Грязно. Позволяет рту приоткрыться и впускает влажный кончик члена Шарля, покрывая свои уже влажные губы предэякулятом. Он стонет, жалобно-высоко, веки дрожат, пока Шарль проводит им по его пухлым губам, прежде чем войти так, чтобы лишь кончик касался языка Макса, тяжёлый и массивный у него во рту. Он мучительно осознаёт румянец на своих щеках и пульсирующее ощущение, но он слишком отчаянно хочет этого, чтобы пытаться скрыться. Обхватив его губами, он сосёт, прихватывает кончик языком и проглатывает шипение, которое Шарль издаёт в ответ. И, чёрт, может, его голова просто затуманена всеми феромонами в комнате, но Шарль кажется таким правильным у него во рту. На вкус — соль, мускус и Шарль, и Макс позволяет тому медленно входить глубже, пока он не чувствует, как тот упирается в заднюю стенку глотки, а его нос касается лобка. Он тяжёл на его языке, заставляя челюсть Макса широко раскрываться, и он проводит языком по толстой нижней части, и сердце его подпрыгивает, когда Шарль громко стонет, когда язык касается особого места. Значит, он чувствителен тут. — Чёрт возьми, Макс... — задыхается Шарль, хватка болезненно тугая в его волосах, и Макс содрогается, когда укус боли превращается в удовольствие. А Макс не может ответить, потому что вес члена Шарля застрял у него в глотке, но даже если бы и мог, он не стал бы, потому что его голова настолько пуста, что он не смог бы выдать связный ответ, даже если бы попытался. Свободная рука Шарля поднимается, касается уголка рта Макса, проводит по его растянутым, покрасневшим губам. — Надо было знать, что у тебя это хорошо получается. Красивые губки, созданные, чтобы сосать член, не так ли? Красивый омега, такой хороший омега, боже, Макс... Он стонет, толкаясь вперёд без предупреждения, и из его губ вырывается резкий стон от ощущения того, как, как Макс знает, его собственное горло сжимается вокруг вторгшегося в него предмета. Вытащив его ровно настолько, чтобы Макс смог сглотнуть обильно скопившуюся слюну, Шарль легко проводит большим пальцем по его губам, наблюдая, как Макс ёрзает, запыхавшись, прежде чем снова войти в мокрый жар его рта, глубже, головка прижимается к задней стенке глотки. И затем он просто замирает там, словно заворожённый зрелищем того, как Макс давится им, потому что он уже на полпути в его трахеи. По крайней мере, так кажется. — Чёрт, Макс, ты выглядишь так, чёрт возьми... можно я... позволь мне воспользоваться тобой. Чёрт, пожалуйста, позволь... — он хнычет, медленно выскользая, проводя кончиком члена по розовому языку Макса, обхватывая рукой основание и лениво дроча себя, наблюдая, как Макс тяжело дышит, вбирая последний глоток воздуха, который ему достанется. Потому что он понимает, о чём просит Шарль, и, господи, как же он этого хочет. Он сглатывает влагу во рту, кивает. — Пожалуйста. И он не хотел, чтобы это прозвучало так задышанно, но так и вышло, и это сразу же заводит Шарля с пол-оборота, потому что тот скользит обратно без колебаний, сжимает хватку в его волосах и начинает входить медленно, наблюдая, как глаза Макса закрываются, пока тот сосредотачивается на том, чтобы не подавиться. Постепенно он ускоряется, ругаясь от вибраций, бегущих по всей длине его члена от скулёжа и стонов, которые издаёт Макс, заставляя его дёргать за волосы ещё сильнее. Он прижимает голову Макса так, что тот не может отстраниться, и всё, что тому остаётся, — стоять смирно на коленях, пока Шарль использует его рот, трахает его лицо, словно он не более чем мокрая дырка, из которой можно черпать удовольствие. Это не должно было так заводить. Кажется, будто его мозг вытекает из головы, так как он не может сосредоточиться ни на чём другом. На том, как всё сливается воедино: жар между бёдер, тяжёлая тяжесть на языке, звуки, которые издаёт Шарль. Он так возбуждён, что это почти больно, его тело дёргается от желания и потребности ответить на зов нарастающего внутри удовольствия. Он снова открывает глаза, потому что хочет видеть Шарля, и несдержанные слёзы катятся по его лицу, склеивая ресницы, прежде чем смешаться с слюной, стекающей изо рта. Боже, он не может думать. Не может сосредоточиться ни на чём, кроме тяжести, движущейся взад-вперёд во рту, подавляющего запаха Шарля в комнате и смазки, сочащейся из его киски, потому что он так возбуждён сейчас... — Боже, твой рот, Макс, господи. Идеально. Я никогда... ах... никогда не чувствовал ничего подобного. Красивый омега с самыми прекрасными губками, созданными, чтобы сосать член. Тебе надо было этим зарабатывать на жизнь, а не гонками, — хрипит другой, и бёдра Макса дёргаются. Он слышал это замечание раньше. Знает его хорошо, со своими пухлыми губами, до дури длинными ресницами и отношением, от которого у стольких альф перехватывает дыхание, а желание поставить его на место и заставить подчиниться крепнет в груди. Он слышал это раньше, но это первый раз в жизни, когда эти слова вызывают у него такое возбуждение. Влажные звуки использования его рта эхом разносятся в тишине комнаты, и он извивается, дёргается, отчаяние пронзает его тело, а слюна стекает по подбородку с каждым резким толчком Шарля. На полсекунды он выходит, просто чтобы провести себя по языку Макса и упереться в его щёку, и Максу интересно, выглядит ли это так же грязно — так же по-шлюшному, как это ощущается, — потому что звук, который издаёт Шарль при этом виде, заставляет его бёдра прижать к полу, пытаясь снять опасный уровень давления, растущий между ног. Боже, он мокрый. Такой, чёрт возьми, мокрый. Он пульсирует от желания. Его запах тоже стал приторно-сладким, и Шарль не может его не учуять. А затем он снова использует рот Макса как игрушку, и Макс просто позволяет всему этому течь вместе с потоком, застряв в кружении между тяжестью во рту, пульсацией в киске и слезами в глазах. Особенно резкий толчок — и Макс давится, наполовину захлёбываясь им, ещё больше слёз стекает по его покрасневшим щекам. Его челюсть начинает ныть от того, как широко её растянули. Он слишком хорошо слышит себя: отчаянные маленькие звуки, которые он издаёт между попытками глотнуть воздух, сопровождаемые влажными булькающими звуками его рта, пока Шарль гонится за собственным удовольствием. — Чёрт, Макс, я сейчас... сейчас кончу. Дай мне кончить тебе в рот, пожалуйста? Да. — думает он. — В глотку, пожалуйста. Впечатляет, что ему вообще удалось сформулировать мысль, с такой тягучей головой. Но он не может говорить, поэтому лишь быстро кивает, чувствуя, как ритм Шарля сбивается, толчки становятся более резкими и менее дикими, он тяжело дышит, словно не веря, что Макс позволит ему это сделать, и Макс заставляет своё горло расслабиться, регулирует своё неуклюжее дыхание, прежде чем Шарль стонет и замирает, бёдра прижаты ко рту Макса. И затем тепло разливается по его горлу, и Макс закрывает глаза, проглатывая всё. Позволяет своей голове быть прижатой, чтобы принять это, прежде чем Шарль выдёргивает себя, неприличная нить слюны соединяет нижнюю губу Макса с кончиком его члена, и Шарль дрочит себе, покрывая язык и губы Макса белым. Он чувствует себя использованным. Он чувствует себя осквернённым. Это приятно. Никогда в жизни он не думал, что быть использованным может быть приятно. Сквозь затуманенные глаза он видит начало узла, но он не до конца сформирован. Едва заметен. Ясно, что быстрый трах в рот не был достаточен, чтобы его запустить. Но это нормально. И не нужно. Это просто должно было сбить возбуждение Шарля на ступеньку. Он надеется, так и есть, но Макс не может сказать наверняка, потому что тот всё ещё стоит наполовину, глядя на Макса, который вдыхает воздух, словно от этого зависит его жизнь. Он уверен, что выглядит выебано: волосы в беспорядке, щёки в слезах, губы красные, влажные и опухшие от того, как их использовал Шарль. — Ладно... — наконец выдыхает он, сразу же поморщившись от того, как хрипло звучит его голос. Облизав губы, он моргает, прогоняя оставшиеся слёзы, прежде чем снова заговорить. — Ты... тебе лучше? Потому что после одного очевидного оргазма, Макс, уделяющий чуть больше внимания, чем секунду назад, может сказать, что запах Шарля, кажется, стих ровно настолько, чтобы перестать быть пугающим. В таком состоянии он сможет добраться до своего самолёта с наполовину чистой совестью. А как сойти с самолёта... что ж, это будет уже не проблемой Макса. — Шарль? — снова спрашивает он, голос срывается, потому что на первый вопрос ответа не последовало. Но Шарль просто снова берёт свой член, прижимает его к приоткрытым губам Макса, легко целуя их кончиком, и он чувствует, как его лицо искажается от недоумения, потому что тот ничего не делает. Просто держит его там, словно погружённый в мысли. — Шарль?.. Но Макс обрывает собственную фразу на полуслове, потому что Шарль хватает его за руку и поднимает, и Макс хнычет, отчасти от замешательства, отчасти от боли, потому что, боже, как болят колени. Слова застывают на кончике языка, пока он готовится спросить, что происходит, пока не осознаёт, что его снова опускают на колени, просто чуть дальше от двери. Только на этот раз его корпус тоже опускается, лицо едва не вжимается в пол, и его осеняет жёсткое осознание: Шарль прижимает его, другой рукой стаскивая комбинезон и огнеупорное бельё с его ягодиц, и Макс выдавливает слова, потому что, чёрт побери, тупоголовые альфы... — Шарль, нам не... нам нужно идти... — шипит он через плечо, пытаясь упереться на руки, но это тщетная попытка, потому что Шарль просто прижимает его обратно, как только ему это удаётся. Неудобная поза. Его нос в миллиметрах от запястья из-за того, под каким углом согнута рука, а левая раскинута перед ним. — Чарли, пожалуйста... — начинает он, но звук обрывается на полуслове, превращаясь в захлебывающийся стон, когда он чувствует, как прохладный воздух касается его киски, покрытой смазкой. Чёрт возьми, ты идиот, Макс. Заперся в комнате с альфой, у которого гон и думал, что он просто позволит тебе уйти после того, как ты дал ему трахнуть себя в рот, возбудился так, что он, наверное, чувствует это на вкус? Идиот, грёбаный идиот... — Шарль, — пытается он снова, стараясь не выдать своё возбуждение ещё явнее, пока Шарль проводит пальцем по складкам его киски. Он идиот. Очень возбуждённый идиот, но всё же идиот. — Шарль, мы не можем. Не здесь. Люди... эти здания не звукоизолированы, и у нас нет времени... — Я буду быстр, — бормочет другой. — Я буду быстр, Макс, я обещаю. Просто... чёрт, ты вся течёшь от желания. — Он резко вдыхает, проталкивая палец сквозь влажные складки, посылая всплески удовольствия по всему телу Макса. Подсознательно он раздвигает ноги, давая Шарлю лучший доступ, и громко ахает, когда тот опускает свои покрытые смазкой пальцы к его клитору, зажимает его между пальцами и начинает тереть, водя вокруг него лёгкими, как перо, прикосновениями. Прикосновение жжётся, и Макс внезапно осознаёт, что он сейчас значительно более возбуждён, чем думал. От стыда он заливается краской. — Шарль... Шарль... — ноет он, подавая бёдра назад. Чёрт, им нужно остановиться. Но очевидно, что остановка — не в мыслях Шарля, судя по тому, как он скользит большим пальцем по его дырочке, дразня его клитор, надавливая на него с такой силой, что Макс начинает извиваться. Он слишком распух. Слишком нуждается сейчас, чтобы логика могла быть впереди. — Я буду быстр. Обещаю, я буду быстр. Просто... чёрт, Макс, ты не можешь ожидать, что я уйду от этого, я не могу... ты пахнешь так чертовски хорошо. Хочу быть внутри тебя. Позволь мне быть внутри тебя, пожалуйста? Пожалуйста, Макс, я сделаю это хорошо для тебя. Очень хорошо. — Он тараторит, а Макс зарывается лицом в сгиб своего локтя, снова слезящимися глазами, пока удовольствие в животе разливается по всему его телу, проникая до кончиков пальцев рук и ног. Он так хорошо звучит, умоляя об этом. Даже в таком состоянии, наполовину безумный, Шарль всё ещё такой угодливый. — Просто будь хорошей омегой и позволь мне. — И Макс вздрагивает, потому что он говорит это прямо у его уха, в тот же миг он вводит палец в тугой жар Макса, с такой силой загибая его, что по телу Макса пробегает дрожь, вырывая из его горла стон. Шарлю не требуется время, чтобы найти ту самую точку, от которой Макс начинает сладострастно стонать, а его дыхание становится всё более прерывистым и рваным. Его голова снова затуманивается. Быстро. Они могут быть быстрыми. Его бёдра дёргаются, пока Шарль раздвигает его киску пальцами, другая рука покоится на его внутренней поверхности бедра, удерживая ноги раздвинутыми и открытыми. Держа покрасневшую, распухшую киску Макса открытой взгляду, пока влажный хлюпающий звук его пальцев, входящих и выходящих из его жара, становится всё громче и громче. Быстро. Легко. Готово. Шарль станет менее безумным, и Макс сможет поскорее убраться с этого чёртова пола... — Ладно. Ладно, но быстро. Сделай это быстро, Шарль. Мы не можем... просто поторопись, — говорит он, задыхаясь. Другой замирает, словно не ожидал этого, и Макс соблазнительно извивает бёдрами, чтобы тот, чёрт возьми, начал двигаться, и издаёт слишком громкий стон, чувствуя, как головка того самого члена касается его киски, скользя по смеси соков, пока Шарль смазывает себя, снова дразня складки киски Макса. — Чёрт, Шарль, не дразни, — шипит он, чувствуя, как другой трётся о него, от толчков Макс дёргается на твёрдом полу, а трение его твёрдого и горячего члена о его киску вышибает из него дух. Шарль трётся о Макса, заставляя пальцы ног старшего загибаться внутри гоночных ботинок, которые на нём всё ещё надеты, его ногти царапают пол. Ощущение в пальцах неприятное, поэтому он нащупывает вокруг что-нибудь ещё, за что можно ухватиться, и успевает схватить левой рукой свой рукав. И как только он собирается сделать то же самое другой рукой, Шарль рычит, явно чем-то недовольный, и дёргает его свободную руку над головой, переплетая их пальцы, и снова трётся о него, на этот раз сильнее, влажный хлюпающий звук от всего этого заставляет глаза Макса слезиться от чистого возбуждения. — Не делай так. Не вижу тебя как следует, если ты делаешь так, cheri... — бормочет Шарль, уткнувшись в шею Макса, прижимая их запаховые железы друг к другу. Макс не имеет ни малейшего понятия, что это значит, но ощущение от всего этого слишком сильное, и всё его тело дёргается, смазка вытекает из него, а всякая ясность мысли ускользает ещё чуть больше. — Альфа, пожалуйста... — хнычет он, чувствуя, как головка члена задевает его дырочку, прежде чем снова соскользнуть прочь, шлёпнувшись вместо этого о его распухший клитор. Макс старается по возможности избегать разыгрывания карты «альфа» — это всегда кажется таким банальным — но сейчас, если это заставит Шарля, чёрт возьми, поторопиться, он это сделает. — Чарли, давай же. Альфа, не дразни меня... — умоляет он, с отчаянием глядя через плечо и используя прозвище, которое, как он знает, Шарлю нравится до неприличия, и он чувствует, как рука на его бедре сжимается, лёгкое жжение от впивающихся в кожу ногтей пронзает его, а затем его веки начинают трепетать, когда Шарль прижимается к его входу — тупое давление взвивает его нервы до небес, прежде чем он направляет себя и входит в него. И Макс... ...теряется. Ощущение того, как этот толстый член разрывает его на части, заставляет его губы разомкнуться, а ногти впиться в рукава, пока Шарль высекает себе место внутри Макса, словно он всегда его заслуживал. Нет паузы. Ни мгновения, чтобы привыкнуть постепенно. Есть только сводящее с ума ощущение того, как его насаживают на член Шарля, пока тот проводит рукой по его спине, чувствуя, как напрягаются его мышцы, а всё тело содрогается от этого чувства. — Шарль, я... чёрт. Большой. Он... ах, — хнычет он, его нога дёргается, глаза слезятся, рот приоткрывается в идеальную маленькую букву «о». Он ещё даже не полностью вошёл, а Макс уже чувствует себя на полпути к седьмому небу. — Господи, ты такой чертовски тугой... — выдыхает Шарль ему прямо в ухо, его дыхание щекочет ушную раковину, пока он сжимает его задницу в ладони и мнёт её, вгоняя себя ещё глубже, зажигая фейерверки у омеги перед глазами. — Шарль... — задыхается он, потому что он так чертовски глубок, и Макса восхитительно наполняют, его киска непристойно широко растянута вокруг толщи члена Шарля. — Это слишком... слишком... чёрт, Шарль, он не поместится... — он тараторит, и этот тихий, высокий, прерывивый звук вырывается вместе с бессвязными словами, пока его дыхание спотыкается. А Шарль лишь низко смеётся, отчего у Макса в животе ёкает, и продолжает входить, массируя задницу, зажатую между его пальцами. — Нет? Не поместится, Макс? Чёрт возьми, ты себя слышишь? «Он не поместится»? — И всё тело Макса заливается алой краской, пока Шарль откровенно насмехается над ним, он зарывается лицом в свой локоть ещё глубже, пока другой проводит пальцами по растянутым губам его киски. — К чёрту, он не влезет. Я, блядь, заставлю его влезть. Ты это примешь. Я, блядь, знаю, что ты сможешь, — бормочет он как раз перед тем, как войти глубже, продвигаясь и продвигаясь, пока, наконец, не прижимает их бёдра вплотную, заполняя Макса до самого края. И это... Макс не религиозен. Не по-настоящему. Но вот, наверное, каково это — принять крещение. Каково это — заново родиться. Может, это и кощунство — говорить так, но Бог его простит. Возможно. Он не знал, что можно чувствовать себя настолько заполненным. Даже малейшие движения заставляют его непристойно стонать. Господи, он такой, блядь, толстый и тяжёлый внутри Макса, и погружённый прямо до рукоятки, и, блядь, голый, потому что защита — они же не... святой чёрт... — Шарль, — поскуливает он, издавая прерывистые всхлипы, пока ёрзает в его хватке. Он устроился прямо рядом с тем самым местом внутри Макса, от которого удары электрического возбуждения простреливают по его венам, и как бы он ни пытался сдержать звуки, у него просто не получается. Он не может даже сдержать мышцы лица, которые искажаются от наслаждения. — Боже мой. Вид с него, наверное, открывается потрясающий. И если судить по тому, как запах Шарля окутал его, мускусный, тяжёлый и так явно возбуждённый, то вид это хороший. Может, он мурлычет от этого знания. А может, и нет. Иди ты. — Шарль— Ммпф! Его глаза расширяются, потому что Шарль затолкал ему в рот часть рукава своего гоночного комбинезона, чтобы заглушить любые звуки, и переместил руку, чтобы расположить её между его лопатками и прижать сильнее. Он определённо только что порвал его. — мелькает мысль у старшего, потому что их комбинезоны не настолько эластичны. Но мысль эта быстро исчезает, потому что он прижимает его достаточно сильно, чтобы Макс вынужден был раздвинуть ноги ещё шире, чтобы не было больно, потому что он не настолько, блядь, гибкий, тупой альфа... — Тише, — выдыхает Шарль, и Макс мгновенно замолкает, его омега внутри без вопросов опускает голову в покорности, потому что он звучит так чертовски... — Тихо, Макс. Не хочешь же, чтобы все узнали, верно? И Макс хнычет, потому что дверь прямо там. Если он хорошенько сосредоточится, то всё ещё может услышать приглушённые звуки людей, проходящих мимо моторхоума Феррари снаружи. Все ещё может слышать людей на их, блядь, этаже. Один слишком громкий звук — и все узнают, что происходит, все будут знать, что Шарль здесь, трахает тугую мокрую киску какого-то сговорчивого и покорного омеги, который сам предложил себя, чтобы утолить его гнев. И они, может, и не узнают, что это Макс, но они узнают достаточно, и одной этой мысли достаточно, чтобы он захныкал вокруг ткани, заткнутой ему в рот, пуская слюни на неё, как вдруг он давится, его глаза широко распахиваются, а живот сжимается, потому что Шарль выбирает этот момент, чтобы вытащить себя до того, как внутри жара Макса останется лишь его кончик, прежде чем он затем входит обратно, встряхивая всё тело омеги, и задаёт жёстокий темп прямо с самого начала, с лёгкостью вышибая скулёж и стоны из горла Макса, словно тот — инструмент, на котором он играл годами. — Чёрт, ты хорошо ощущаешься, — тараторит другой, опуская руку вниз и кладя её на затылок Макса. Не надавливая, не душа, а просто давая ему это почувствовать. Давая знать, что она там, собственническая и утверждающая. — Чёрт, засасываешь меня вовнутрь. Жадный, не так ли? Хороший омега, доставляешь своему альфе удовольствие, позволяешь мне использовать твою киску. Красивый мальчик, хороший мальчик, такой хороший мальчик. Я же говорил, что ты будешь хорош, не так ли? Огонь пронзает его тело, и Макс зажмуривается, чтобы не заплакать. Грязные слова. Такие грязные, продиктованные гоном слова, но они заставляют его сжиматься, как шлюху, без всяких проблем, тело пытается слегка напрячься, чтобы его не швыряло взад-вперёд по полу, как тряпичную куклу. Словно он всего лишь какая-то тугая мокрая дырка, в которую Шарль может засунуть свой член и трахать, пока туман в его голове не рассеется. Но когда Шарль снова жёстко входит, втискиваясь в то самое место внутри Макса, от которого он задыхается, извивается и мяукает под его хваткой, мысль эта отзывается эхом в глубине его головы. Потому что его прямо сейчас используют. Здесь нет никакой любви, ни нежности, ни ласки. Это просто базовый животный инстинкт. Желание трахаться, порождать и изливаться внутрь чего-то сотни раз под тысячью углов, лишь бы это сработало. Потому что сейчас Шарль хочет именно этого. С его альфой на переднем плане сознания, это его единственная цель: чтобы, блядь, зачать в нём ребёнка, словно это вообще реалистичная цель для двух пилотов Формулы-1 на пике их карьеры. Ещё один жёсткий толчок, и непролитые слёзы, собравшиеся на ресницах, переполняются, стекая по его щекам, пока он задыхается, его веки трепещут, киска пульсирует и сочится всё больше смазки по длине члена Шарля, наполняя комнату звуком шлёпающей кожи о кожу. Это громко. Это грязно. По нему пробегает обжигающий стыд и грязное желание. Любой может услышать. Любой может услышать... Сильные икры раздвигают его собственные ещё шире, заставляя его выгибать спину всё больше и больше, пока он не чувствует, как его грудь трётся о пол. Чёрт, это жжёт, у него недостаточно гибкости для такого. Какая разница, впрочем, Шарлю плевать. Не сейчас. Не тогда, когда его мозг, наверное, щебечет, как стая птиц, при виде омеги, откровенно подставляющегося ему. В такой позе каждое глубокое вдавливание бёдер другого трёт затвердевшие соски Макса о его топ, подбрасывая ещё больше хвороста в огонь, быстро растущий внутри него. Он промок, он чувствует это. Жар разливается по лицу каждый раз, когда он слышит мокрый хлюпающий звук, с которым Шарль входит в его покрытую смазкой киску. Даже с набитым ртом он всё ещё так идиотски громок. Он не может с этим поделать, он одурел от того, как всё это приятно. Может, ему следовало раньше отбросить свою гордость и просто позволить Шарлю делать с ним что угодно. Один Бог знает, сколько раз он думал об этом прежде. И, говоря о Шарле, тот использует момент, чтобы снова наклониться, втискиваясь лицом в изгиб шеи Макса, проводя языком прямо по его запаховой железе, вышибая дрожь и вспышку покалывающего удовольствия прямо через его тело. — Мой омега пахнет так сладко. Так-так сладко... Он стонет, слегка покусывая её. — Чёрт... — выдавливает Макс. Похож ли этот высокий скулёж, вырвавшийся из его горла, на слово «чёрт»? Нет, но это то, что он говорит, потому что ощущение зубов, скребущих по чувствительной части его шеи, заставляет его киску сжиматься, как тиски, вокруг члена Шарля, вырывая у другого хриплый, низкий стон. — И принимает так хорошо. Посмотри на себя, блядь, ты промок для этого, детка. Хорошо. Ты так... мой омега, так, блядь, хорош. Засасываешь меня прямо внутрь, милый, посмотри на себя. Ему нужно прекратить это. Прекратить говорить о том, как Макс хорош. Нужно нажать на тормоз, перестать говорить о нём, словно он его. Это плохо влияет на его мозг, и под «плохо» он подразумевает, что это подливает бензина в полыхающий внутри него огонь, делая его запах всё слаще и слаще, поскольку каждая часть его тела жаждет угождать, чтобы заслужить больше комментариев о том, какой он хороший и идеальный. — Господи, ты ощущаешься божественно. Словно бархат вокруг моего члена. Так туго, Макс, Господи. Tu le veux? В этом дело? Хочешь, чтобы я наполнил эту твою жадную киску до краёв? Поэтому твоя киска так, блядь, туга? Просто так голодна до этого? Господи Иисусе. — думает Макс, его руки вцепляются в материал на его запястьях, костяшки белеют от давления. Его омега пищит, предательская сука, слишком счастливый думать об альфе, изливающемся глубоко внутри его тела, завязывающем его, прижимающем его, заставляющем принять это, набивающем его до отказа, заталкивающем в него ребёнка... — Шарль, — он хнычет, отчаяние густым ложится в его тоне, пока он выплёвывает пропитанную слюной ткань, забивающую ему рот, и отталкивается бёдрами назад, рыдая от желания, потому что он хочет сейчас быть для него шлюхой. Глубоко вдыхая, его тело обмякает, когда небесная комбинация их запахов ударяет в него. Она сладкая. Такая, такая сладкая и густая, что он может ощутить её вкус на задних зубах. Апельсины. Он был прав насчёт апельсинов. Сейчас он спелый, как никогда, смешиваясь с его собственным оттенком персиков. Запах, который Шарлю, должно быть, нравится, потому что он продолжает вдыхать, словно от этого зависит его жизнь. И, может, Максу стоит беспокоиться, что он вонзится по-настоящему. Пустит кровь. Оставит яркий отпечаток своих зубов на его шее, позволяя всему миру знать, кому теперь принадлежит Макс, но даже сейчас он доверяет Шарлю. Он всегда доверяет Шарлю. — Блядь, идеально, Макс. Хочу всегда держать тебя в таком состоянии. Хочу, чтобы ты всегда был обёрнут вокруг моего члена. Так, блядь, сладко. Ты пахнешь так сладко. Сводишь меня с ума, боже мой. Ты всегда должен сводить меня с ума. Он стонет, его голос низкий и прерывистый, и Макс зажмуривается, его киска жалко сжимается, пока слова устремляются прямиком ниже пояса. — Шарль, Шарль, — всхлипывает он, жалобные звуки вышибаются из его горла с каждым встряхивающим тело толчком, который ему достаётся. И затем тяжесть на его спине исчезает, когда Шарль, похоже, снова садится, просовывая руку под топ Макса, чтобы вцепиться в ткань и задрать её до лопаток. Его щека вдавлена в деревянный пол. Из уголка его рта течёт слюна, смешиваясь со слезами из глаз, ресницы трепещут. На полу под ним образуется беспорядок в двух разных местах: от его рта и от огромного количества смазки, капающей из его промокшей киски. И он знает, что Шарль смотрит на него. Откровенно пялится. Очарованный видом его задницы, подпрыгивающей каждый раз, когда его бёдра встречаются с её округлостью, но он всё равно совершенно не готов, когда тот, блядь, шлёпает его, потому что это сильно, тяжело и больно, и Макс вскрикивает, переходя в сладострастный стон, а его бёдра тут же отвечают встречным толчком. И Шарль усмехается, а Макс не сможет больше смотреть на него никогда, потому что он по кусочкам раскрывает, какой он, блядь, извращенец... — Тебе нравится? Ещё? Макси, дай мне сделать это снова. Дай мне оставить след, пожалуйста. А нужно ли вообще спрашивать? Подняв голову, Макс издаёт самое жалкое «да» в своей жизни, прежде чем его голова снова падает, а Шарль мурлычет, снова кладя ладонь на то же самое место, заставляя Макса вздрогнуть и тихо застонать, когда боль пронзает его снова. — Боже, твоя задница. Слишком часто засматриваюсь на неё себе во вред. Все так делают. Ты даже не знаешь, да? Как все хотят откусить от тебя кусочек. Но они не смогут, потому что я был первым. — Он рычит, растирая проступающий красный отпечаток на ягодице Макса. Он хнычет, зажмуривается, с силой прикусывая губу. Его задница теперь пульсирует, а его распухшая, растерзанная киска покрывает член Шарля новой порцией смазки, когда он снова шлёпает по тому же месту. Может, он делает это один раз. Может, два. Может, пятнадцать, блядь, раз. Макс не сможет сказать, потому что он слишком занят, погружаясь в наслаждение от всего этого. Слишком занят осознанием того, как его живот сжимается всё туже, как от звуков хлюпающей киски, которую трахают, его щёки краснеют ещё сильнее, как он всё ближе и ближе к краю небесного ощущения. Он точно знает, что в какой-то момент Шарль наклонился, приник губами к его позвоночнику и присосался к коже, отправив омегу Макса в одурманенный эндорфинами туман от осознания, что теперь он помечен альфой в двух разных местах. И теперь Шарль снова перешел к тому, чтобы мять его, наблюдая, как его собственный член скользит внутрь и наружу тугой, залитой смазкой теплоты Макса, его дыхание становится всё более прерывистым, запах — всё тяжелее и тяжелее, и Макс знает, что тот на грани. — Только для меня. Всё для меня, да, Макс? Скажи это, детка. Никто больше не получит эту киску, только я. Макс сожжёт того, кто научил Шарля так разговаривать. Хотя, с другой стороны, он француз, а половина их словарного запаса — сплошная грязь, так что, возможно, так и было предначертано судьбой, что у него будет рот, который сводит Макса с ума. — Н-никто другой. — выдавливает старший, чувствуя, как тот вращает бёдрами, намеренно упираясь в его сладкую точку. — Только ты, Шарль, блядь, только ты. Никто другой. Больше никогда. — Он лепечет, откидывая бёдра назад, пытаясь заполнить свою и без того растянутую насколько возможно киску ещё больше. — Да? Блядь, Макс, детка, ты не представляешь, что со мной делаешь. Только я получаю тебя, ясно? Только я. Больше никто другой, никогда. Только мне позволишь кончить в эту киску, да? Только я буду растягивать тебя как следует. Доводить до потери сознания. Только мне позволишь завязать эту сладкую киску. Заполнить её как следует, чтобы всё получилось, да? — Он продолжает нести, замедляя толчки до чего-то более чувственного, заставляя Макса извиваться от ощущения дразнящего трения его члена о свои стенки, его глаза закатываются, ресницы беспомощно трепещут, пока он пытается остановить жжение в глазах от слёз, что он испускает. — Шарль. — выдавливает он, шокированно, потому что тот не может просто говорить такое. Не может просто говорить, что он... даже если они оба об этом думают, он не может просто... — Ммм? О, Макси, тебе нравится? Ты выжимаешь из меня все соки, детка. Хочешь этого? Хочешь, чтобы я заполнил тебя, трахнул, пока всё не получится? Пока ты не будешь беременным и хорошеньким, это то, чего ты хочешь? И это так нечестно, потому что Шарль звучит не более связно, чем Макс сейчас, но его слова кристально ясны, остры как лёд, и они разбивают попытку Макса сохранить видимость собранности в пух и прах, выжимая из его киски новую порцию смазки. Он чувствует её на своих, чёрт возьми, бёдрах, вот насколько он мокрый. Он так близок. Он думает, что может кончить уже от этого. Просто от того, что Шарль громит его внутренности своим членом. Унизительная мысль. Она лишь подталкивает его ближе к краю. — Да, да. Шарль, я... Шарль... — он заплетающимся языком, чувствуя, как Шарль снова вдавливается в его сладкую точку, посылая новую порцию электрических разрядов прямо по позвоночнику. Сломанный рык вылетает из его рта, когда спина выгибается. Он не чувствует себя реальным сейчас. Слишком невесомый. Слишком выбитый из собственной головы. Он чувствует себя выпотрошенным и открытым. Он — дрожащий беспорядок, и он знает, что даже если бы захотел, он не сможет больше позволить кому-либо трахать его. Не после этого. — Не забивай свою хорошенькую головку этим, детка... — говорит Шарль, и, возможно, он сам не осознаёт, что делает это, но Макс не мог бы быть более осведомлён, даже если бы пытался, о том, как его рука скользит вниз по его боку, чтобы распластаться на животе, слегка надавливая на кожу, словно знак препинания между словами Шарля. — Я дам тебе то, что ты хочешь. Буду трахать эту хорошенькую киску, когда захочешь. Заполнять тебя как следует, пока ты не сможешь думать прямо. Пока ты не будешь весь распухшей от этого. Ты бы выглядел так, блядь, хорошо. Проклятое лакомство, я просто знаю. Не смог бы убрать с тебя руки. Не смог бы... чёрт. — Он хнычет, бёдра дёргаются, словно одной лишь мысли о том, чтобы иметь старшего в таком виде, достаточно, чтобы заставить его внутреннего альфу сходить с ума ещё чуть-чуть. И Макс резко вдыхает, хватая ртом воздух, потому что он не может это вынести. Не может вынести, насколько глубоко внутри Шарль, не может вынести, как его член выдалбливает внутри него пространство, словно это его право. Не может справиться с тем, как до слёз возбуждён от таких богохульных слов и как отчаянно ему нравится эта мысль. Мысль о том, что Шарль вгонит в него что-то сладкое, смесь всего, что они собой представляют. Может, это было бы прекрасно. Может, чудовищно. Он горит от этой мысли с той же силой. — О, тебе это и вправду нравится. — размышляет младший, и омега так рад, что не видит его лица, потому что думает, что если бы ему пришлось посмотреть Шарлю в глаза прямо сейчас, он бы сделал что-то глупое, например, поблагодарил бы его за то, что тот позволил Максу распластаться на его члене. Поблагодарил бы за то, что тот сводит его с ума от наслаждения. — Ты так, блядь, мокр, Макс, боже мой. Стекаешь по моему члену, детка, заливаешь меня. — говорит он, проводя пальцами по растянутому отверстию Макса на долю секунды, его взгляд прикован к виду его члена, скользящего внутрь и наружу тепла, покрытого соками Макса. — Идеально. Блядь, идеально. Буду иметь тебя в таком виде всё время, когда смогу. Класть на спину, когда не могу поставить на колени. Трахнуть этот твой рот, чтобы видеть эти глаза, мокрые от слёз. Ты так хорошо выглядел тогда, с растянутыми губами и заплаканными щеками. Я не... не смогу забыть это. Никогда. Заставлю тебя оседлать меня тоже, чтобы видеть, как эти хорошенькие сиськи подпрыгивают, пока я трахаю твою киску. Он хрипит, в последний раз проводя по широко растянутым мышцам отверстия старшего, прежде чем снова хватает его за бедро, оттягивая его назад с ещё большей силой, чем прежде, вгоняя себя глубже в бархатные стенки, обнимающие его длину. И Макс просто принимает это, потому что не может делать ничего другого. Не может думать, не может даже нормально дышать — наполовину прерывистый вздох, захлёбывающиеся вдохи воздуха и бессвязные всхлипы — потому что сейчас главный Шарль, а Макс просто пассажир. Его ритм сейчас сбивается, и Макс знает, что тот не продержится намного дольше. — Внутрь. Можно я... внутрь. Пожалуйста, Макс? — умоляет Шарль, и Макс вздыхает, прерывисто, содрогаясь, и нечто похожее на стон вырывается из его горла. Внутрь. Шарль хочет кончить внутрь него. Хочет отметить его глубоко внутри и дать всем знать, кому принадлежит Макс. Хочет утвердить своё право. — Пожалуйста. — он хнычет, чувствуя, как Шарль впадает в исступление, его движения становятся всё более небрежными. Так стереотипно с его стороны — умолять альфу накачать его своей спермой, но к чёрту всё. Макс с радостью станет карикатурой на свой собственный субгендер, если это значит, что он почувствует, как Шарль заливает его внутренности белым. Всё более и более небрежным он становится, и Макс сходит с ума, зная, что тому остались секунды до того, как он извергнется. Комната пропахла их смешанными запахами, и потом, и мускусом, и всем таким, что откровенно грязно, и он обожает это. Блядь, обожает. Стонет, как шлюха, ради всего этого. И затем он чувствует это. Чувствует набухание члена, упирающегося в его отверстие, становящегося всё шире и шире, и у Макса на мгновение возникает приступ паники, пока он не вспоминает, что это просто его узел. Он принимал узел и раньше. Знает, как это приятно. Как сильно он растягивает тебя, пока ты не наполовину в бреду от того, что набит так плотно под завязку. Ноги наполовину подкашиваются, Макс позволяет им разъехаться ещё шире, решая, раз уж он в одном шаге от финиша, можно и выложиться полностью. — Завяжи меня, альфа. — говорит он, задыхаясь, оглядываясь через плечо, чувствуя, что танцует с дьяволом, от того как Шарль рычит, его глаза мгновенно темнеют. — Завяжи меня, кончи внутрь, я хочу... хочу чувствовать твою сперму внутри себя, пожалуйста... И затем без малейшего предупреждения рука младшего скользит вниз, между бёдер Макса, накрывая его распухший клитор двумя пальцами, прежде чем он начинает тереть его, давление сводит с ума, и Макс вздрагивает, взвывая, беспомощно сжимаясь, когда бело-горячее наслаждение обрушивается в его низ. — Хочу, чтобы ты тоже кончил. Хочу, чтобы ты кончил на моём члене. Хочу, чтобы ты залил меня, детка, давай. Ты можешь сделать это для меня, да? Давай, сделай это для меня, омега... Выдыхает Шарль, и Макс извивается, корчась, когда всё становится слишком, слишком сильно, и тогда он с силой прикусывает губу, его глаза закатываются, когда его оргазм накатывает на него, умопомрачительно интенсивный, смазка хлещет из его киски, заливая их обоих. Наполовину сверхчувствительный и распухший, он стонет слишком громко, когда Шарль делает последний толчок, пробивая свой узел мимо смазанного тугого края Макса, запирая их вместе, когда он наконец кончает. Макс чувствует тепло, наполняющее его киску, и звук, вырывающийся из его губ, настолько чужд его собственным ушам, что он с трудом верит, что только что его издал. Такой высокий и похожий на мяуканье, и пропитанный абсолютным грехом. Его омега счастливо щебечет, слишком довольный тем, что альфа заполняет его, изливается внутрь него. Малыш. Малыш внутри альфа, внутри нас малыш... — тараторит его мозг, и Макс тяжело дышит, чувствуя, как рука Шарля скользит по его спине, сжимая талию, снова легко шлёпая по заднице, заставляя его покраснеть от смущения. — Красивый мальчик. Такой красивый. Боже, посмотри на себя... — его голос затихает, без сомнения улыбаясь самому себе, очень очевидно и откровенно пялясь на свою же сперму, сочащуюся из отверстия Макса вокруг его узла, потому что он кончил так, блядь, много, что она протекает, стекая по внутренней стороне смазанных бёдер старшего и заставляя его вздрагивать. Макс хнычет, зарываясь лицом в свой локоть. Его веки внезапно кажутся невыносимо тяжёлыми, закономерное последствие интенсивности акта, в котором он только что участвовал. — Спасибо. — запыхавшись, говорит Шарль позади него. — Я чувствую... я чувствую себя немного лучше. Более... ясно. Да, а я чувствую, будто из меня только что вытрахали всю жизнь. — думает Макс. Завтра у него будет чертовски ноющее тело. — Мы уже можем идти? — хрипит он, пытаясь подняться на локти, но безуспешно, потому что его руки так трясутся. И Шарль усмехается, поддевая руку под его локоть, чтобы рвануть его вверх, прижимая свою грудь к спине Макса, вырывая у старшего писк. Он не ожидал этого. Макс бросает на него взгляд через плечо, изучая его вымотанное лицо, в то время как тот ухмыляется ему нагло. — Да. Думаю, сейчас я в порядке. Спасибо, Макс. Но нам, эм, пожалуй, нужно подождать минутку. — Верно, — думает Макс, всё ещё наполовину в отключке. Узел. Они всё ещё сцеплены. В нём всё ещё находится сперма Шарля, и ему придётся ходить с ней внутри, когда он, наконец, сможет отодвинуться. От этой мысли его бросает в дрожь. — Ты идиот, — хрипит он, внутренне поморщившись от звука собственного голоса. Боже, он звучит так, будто его хорошенько оттрахали. — Глупый идиот. Кто вгоняет себя в гон из-за провальной гонки? По крайней мере, у того хватает совести покраснеть от его слов. — Эм. Я, возможно... возможно, немного разозлился. — Да, не говори. А твоим планом было просто... отсиживаться в своей комнате? Какого чёрта это должно было добиться? — добавляет Макс, игнорируя то, как он чувствует, что Шарль вздрагивает внутри него, когда он смещает бёдра, чтобы устроиться поудобнее. — Ну, я не... Я правда не знал. Я просто понимал, что не могу выйти наружу, — признаётся Шарль, и Макс лишь фыркает, глядя вниз, на свою промежность, на то, как он растянут вокруг члена другого. Он серьёзно впечатлён, что его гоночный комбинезон не порвался или вроде того. Ну, кроме рукава. Но он спущен к щиколоткам вместе с огнеупорными подштанниками, так что, возможно, поэтому с ними всё в порядке. — Ты такой тупой... — бормочет он. — И ты кончил внутрь. Тебе лучше молиться всем богам, Леклер, что моя контрацепция работает безупречно. — Он фыркает. Даже не глядя, он знает, что Шарль закатывает глаза. — Ну, я не слышал, чтобы ты просил меня прерваться. Уверен, было с точностью до наоборот. Уверен, ты умолял об этом, Макс, нет? — шепчет он, его мягкие губы скользят по затылку Макса. Тот резко вдыхает, сглатывая. Его молчание — это всё, что нужно Шарлю в качестве ответа. — Так я и думал. Полагаю, тебе остаётся только молиться, чтобы ничего не вышло, тогда, детка... — шепчет он, снова глубоко вдыхая. — Ты знаешь... Не то чтобы я не был благодарен за это, Макс, не пойми меня неправильно, я благодарен... но почему именно ты пришёл проведать меня? Ты что-то говорил о персонале? Кажется. Я не совсем уверен, я был не в себе, когда ты стучал в дверь. — Ах. Ну, одна из сотрудниц Феррари столкнулась со мной — в прямом смысле — и была очень встревожена из-за тебя. Сказала, что ты не открываешь дверь никому. Так что я просто... подумал зайти проверить. Мне больше нечего было делать, так что... — Верно, верно... — бормочет другой, и Макс ёрзает, потому что какого чёрта тот всё ещё стоит? Выносливость в период гона — это нечто, он знает, но уж два оргазмы подряд должны были усмирить его хоть на минутку. — Шарль, ты всё ещё стоишь. — ...Я знаю. — Шарль, самолёт, — шипит он, резко вдыхая, когда двигается именно так, что Шарль задевает чувствительный пучок нервов внутри него. Боже, это невероятно интенсивное ощущение. — Я знаю. Я знаю. Просто... просто ещё один разок? — шепчет он, его рука защищающим жестом обвивается вокруг живота Макса, и он слегка приподнимает бёдра, заставляя Макса ахнуть. Макс снова подставляет шею, без возражений, его глаза автоматически закрываются. — Шарль, мы не можем... нам нужно ехать, мы не можем оставаться здесь... — Случаются несчастные случаи. Тебе ли этого не знать. — И Макс багровеет, задыхаясь, потому что они не должны были говорить об этом. Рука скользит вверх по его торсу, покрывая его кожу мурашками, прежде чем пальцы захватывают и слегка сжимают его распухший сосок, заставляя старшего издать дыханный короткий стон. — Кто-нибудь пройдёт мимо и поймёт, что мы здесь. Не будет нам мешать. Ещё один раз, Макси, ну же, для меня? Он умоляет, его другая рука опускается вниз, чтобы надавить на растянутую киску Макса, и тот захлёбывается. Глупый альфа и его глупый гон... — Один раз. Только один. И тогда член внутри него снова устремляется вверх, и Макса снова затягивает в пучину наслаждения.***
Они не успевают на самолёт. Они не успевают ни на один чёртов самолёт. Ни на свой, ни на шарлев, ни на чей. Ни на чей, потому что они не выходят из той комнаты следующие четыре дня, и Макс очень рад, что потом у них был перерыв, потому что Шарль перегибает его через столько разных поверхностей, что последующие три дня он ходит, прихрамывая. Хромота, и шквал извиняющихся смс от Шарля, и до смешного огромный букет цветов на пороге его дома утром после возвращения в Монако, с запиской «прости :( прощаешь?», написанной изящным почерком на маленькой карточке, воткнутой сбоку. И это заставляет его смеяться, потому что он не особо любит цветы, но всё же ставит их в пустую вазу на своём столе, которая обычно собирала только пыль и разные мелочи, что любят подбрасывать туда его коты. И он говорит Шарлю по лихорадочному телефонному звонку, что всё в порядке, потому что это было неплохо. Скорее уж наоборот. Если честно, то сногсшибательно. И если он перед тем, как повесить трубку, сообщает Шарлю дату своей следующей течки и, возможно, приглашает его присоединиться, если тот захочет, что ж, об этом не обязательно знать никому, кроме них двоих.
