Новая эра

Проводив Берроуза и вручив ему на прощание один из своих кристаллов — маленький талисман, в котором, как верил лис, была заключена частица его силы и защиты, — Фредерик вернулся в палатку. Брезентовая ткань мягко захлопнулась за его спиной, вновь отсекая шумный лагерь, превращая его в приглушённый, далёкий гул. Внутри всё ещё витал воздух, густой и сладковатый. Запах секса, терпкий и интимный, смешивался с ароматом сушёных трав, разложенных на рабочем столе, и пыльным дыханием старых фолиантов. Фредерик замер у входа, закрыв глаза, и сделал глубокий вдох, словно хотел вобрать в себя и навеки запечатлеть в памяти эту сложную, волнующую смесь. Сердце его предательски и больно ёкнуло, сжавшись от внезапного спазма — острого, сладкого и горького одновременно. Грудь сдавила тёплая, живая тяжесть — тревожная и незнакомая, рождённая из страха за жизнь товарища и смятения собственных чувств. За тридцать восемь лет Фредерик ни разу не испытывал ничего подобного. Ни одна привязанность, ни одна мимолётная встреча не отзывалась в нём такой пронзительной, почти физической болью. Он медленно открыл глаза, и его взгляд упёрся в потолок палатки, где от света керосинового фонаря плясали зыбкие, неясные тени. И тут его пронзила мысль, простая и обжигающая, как язык пламени: он несомненно влюблён. Влюблён в этого милого, грубоватого, но такого невыносимо родного здоровяка. Погружённый в водоворот мыслей, лис не сразу различил собственную фамилию, прозвучавшую сквозь шум лагеря. — Доктор Грейфс! — Голос, настойчивый и молодой, повторил чуть громче, заставив его насторожиться. — Да? — Фредерик вздрогнул, оторвавшись от размышлений, и вышел из палатки, чтобы увидеть румяного юношу-солдата, щеки которого пылали на холодном ветру. — Вас к себе ожидает полковник Бенкси. — Хорошо. Сейчас подойду, — кивнул лис. Вернувшись в спасительную тишину палатки, он на скорую руку сменил пропыленную рабочую блузу на чистый парадный камзол, тщательно пригладил сбившуюся шерсть на груди и, сделав глубокий вдох, направился к штабу. Палатка полковника неприступно возвышалась среди прочих: у входа, как вкопанный, стоял часовой, а над ним трепетал на ветру выцветший, поседевший от непогод штандарт батальона. — Вызывали? — вежливо осведомился Фредерик, отодвинув полу брезента и переступая порог. — Да. Проходите, — Бенкси отрывисто кивнул и указал жестом на походный складной стул. Его взгляд был тяжёл и серьёзен, исполнен привычной, сухой строгости. — Я хотел поговорить с вами о магии. Фредерик едва заметно приподнял бровь, но без возражений занял предложенное место, спокойно сцепив длинные пальцы на коленях. — Что именно вас беспокоит? — мягко спросил он. — До нас дошли тревожные слухи, — полковник придвинулся ближе, и его голос опустился до сдержанного, доверительного гула. — Говорят, дикие кабаны и олени всерьёз задумались о магии. Их старые тропы пересекают линии фронта, а сами они устали быть просто статистами и расходным материалом в чужой войне. Они боятся быть раздавленными. — И что же? — Фредерик наклонил голову, его уши настороженно подрагивали. — Они ищут силу. Не просто защиту, а возможность дать отпор. Чтобы больше ни один хищник не видел в них лишь кусок мяса. — Бенкси не отводил пронзительного взгляда от изумрудных глаз лиса. — Если это правда, мы имеем дело не с племенным конфликтом, а с потенциальным восстанием самой природы. Последствия будут непредсказуемы. Фредерик задумался, поправляя очки изящным движением. Мысль о магии, попавшей в копыта и рога, полные слепой ярости и отчаяния, была поистине пугающей. Он знал: магия редко приносила успокоение; куда чаще она становилась фитилем, поднесенным к бочке с порохом. — Они наивны в своих ожиданиях, — тихо, но твердо произнес лис, покачав головой. — Почему? — Бенкси резко прищурился. — Потому что магия, о которой я говорю, не выигрывает сражений, — спокойно ответил Фредерик. Его голос звучал как усталое заклинание. — Она не может быть обращена в копье. Её нельзя украсть, как меч, или отобрать, как трофей. Она либо есть, либо её нет. Это дар, а не оружие. И пытаться сделать из неё дубину — первое проявление того самого невежества, от которого они бегут. Полковник нахмурился, его пальцы сжали край стола, выдавая сдерживаемое нетерпение. — А как же камень на вашей шее? — он ткнул пальцем в воздух по направлению к Фредерику. — Ведь все видят, как вы к нему прикасаетесь, когда колдуете. Он и есть источник, разве не так? Грейфс невольно коснулся гладкого кристалла, спрятанного под одеждой. Под подушечками пальцев он ощутил привычную, едва уловимую вибрацию. — Камень — лишь проводник, полковник. Инструмент, не более того. Сосуд не является вином, что в нём налито. Я мог бы использовать и другой кристалл, будь он столь же древним и чистым. Чем старше минерал, чем дольше он впитывал тишину веков, тем лучше он резонирует. Но первоисточник... первоисточник не в нём. — Тогда что же такое, чёрт возьми, эта ваша магия? — голос Бенкси стал жёстче, в нём зазвучали стальные нотки требовательного командира, привыкшего к чётким ответам. — Откуда она берётся? Лис на секунду замер, его взгляд обратился внутрь себя. Он подбирал слова, пытаясь облечь в человеческую речь то, что постигал интуицией долгие годы. Как объяснить слепому от рождения природу цвета? — Магия не подчиняется каким-либо меркам, полковник. Она не выводится формулами. Её источник — в нас самих. Люди с их железом и порохом были слишком слепы, чтобы это увидеть. Они вознесли себя над миром, а магия требует растворения в нём. У нас, зверей, есть то, чего они лишены — древняя, нерушимая связь с матерью-природой. В глубинах нашего сознания таится особый дар: возможность слышать шёпот творцов, биение самого сердца земли. Мы ближе к истоку, потому и способны на большее. Нужно лишь… вспомнить, как прислушаться. — Значит… вы утверждаете, что эта способность потенциально доступна каждому? — медленно, вдумчиво произнес Бенкси, откидываясь на спинку скрипевшего кресла. В его глазах вспыхнула и погасла быстрая искра — то ли надежды, то ли алчности. — Теоретически — да, — Фредерик склонил голову набок, и его взгляд поверх очков стал пронзительным. — Но на практике — почти никому. Чтобы пробудить дар, требуется нежелание силы, а полное доверие к миру. Абсолютная гармония с природой и… отказ от самой идеи господства. Это испытание, которое большинство не в силах пройти. Он сделал паузу, и его голос опустился до шёпота, полного неумолимой правды: — А тем, кто ищет магию ради власти… она навеки останется закрытой книгой. В палатке воцарилась тягостная, гулкая тишина, нарушаемая лишь трепетом пламени в фонаре. Слова лиса повисли в воздухе незримым барьером, холодным и непреодолимым, как скала. — А магические заклинания? — не унимался Бенкси, в его голосе слышалось неподдельное любопытство, смешанное с недоверием. Он склонил голову набок, словно пытаясь разглядеть скрытый механизм в действиях лиса. — Это лишь слова, — спокойно, почти устало ответил Фредерик. — Язык — такой же инструмент, как и камень. Я произношу их, чтобы направить мысль и настроить душу на нужный лад. Слова не творят чудес, полковник. Они лишь помогают тому, кто может их творить. Хотите, я покажу? Не дожидаясь ответа, он вынул из внутреннего кармана камзола небольшой, отполированный до зеркального блеска обсидиан. Камень был тёмным, как безлунная ночь. Фредерик положил его на раскрытую ладонь, жестом приглашая полковника стать свидетелем, и мягко прикрыл глаза, уходя в себя. «Даруй мне свет, о Мать-Земля…» — его шёпот был тихим, но отчётливым, наполненным безмолвной молитвой. И камень послушался. Сначала в самой его сердцевине, в абсолютной черноте, зародилась крошечная, мерцающая точка. Затем она разрослась, наполнив прозрачную вулканическую породу изнутри мягким, живым сиянием, будто в нём проснулось миниатюрное солнце. Свет усиливался, пульсируя в такт дыханию мага, пока не затмил собой тусклый огонь керосиновой лампы на столе. Вся палатка погрузилась в ослепительное белое сияние, отбрасывая на брезентовые стены гигантские, пляшущие тени. Фредерик медленно сжал камень в кулаке, и свет мгновенно погас, будто его и не было. «Благодарю тебя», — тихо произнёс он, открывая глаза. В воздухе ещё висело лёгкое послевкусие магии — ощущение тепла и безмятежного покоя, словно после первого весеннего грома. — Невероятно… — выдохнул полковник, невольно привставая с места. В его глазах читался не просто восторг, а жгучий, алчный интерес. Лис, сохраняя полное спокойствие, спрятал остывший обсидиан обратно в карман и привычным жестом поправил очки на переносице. — Путь магии тернист, и лишь единицы способны пройти по нему, — продолжил Фредерик, тщательно подбирая слова. — Мои прямые потомки будут рождены уже с этим даром. Магия вплетётся в саму нить их существа, станет наследием крови… Пока чьё-то невежество или злая воля вновь не разорвут эту хрупкую связь, — он многозначительно посмотрел на полковника, — как это некогда случилось с людьми. Бенкси нахмурился, в его глазах мелькнуло понимание, лишённое, впрочем, всякого сочувствия. — Этот разговор должен остаться, между нами, полковник, — тихо, но твёрдо произнёс лис, и его брови сдвинулись в строгую линию. — Разумеется, доктор Грейфс, — немедленно отозвался Бенкси, сделав подчёркнуто деловой кивок. Но в глубине его холодных глаз вспыхнул и погас тот самый хищный блеск, что видит в чуде лишь новый вид оружия. — И всё же... Мне бы хотелось, чтобы вы попробовали обучить магии моих лучших людей. В долгу не останусь, — его голос приобрёл сладковатые, властные нотки. Фредерик задумчиво посмотрел на собеседника, в его взгляде читалась бездонная усталость и предчувствие беды. — Непременно, — наконец согласился он, понимая, что отказ лишь разожжет подозрения. — Но лишь когда у нас будет доступ в надлежащую лабораторию. Мне потребуется тщательно подготовить и место, и инструменты. Любая импровизация в таком деле… — он многозначительно выдержал паузу, — …приведёт лишь к хаосу, который нам не нужен. — Хорошо, — Бенкси слегка улыбнулся, и в этой улыбке было больше расчёта, чем радости. — Договорились. Выйдя из палатки, Фредерик остановился, чтобы глубоко вдохнуть. Зябкий, влажный воздух, пахнущий сырой землёй и остывающей за день листвой, наполнил лёгкие, смывая тягостный осадок от разговора. Полдень давно миновал, и клонившееся к закату солнце заливало лагерь и лес густым, почти осязаемым золотом, будто прощаясь до утра. Листва на деревьях была уже тронута багрянцем и охрой, и в их тихом шелесте, в самом воздухе, витало предчувствие осени и неминуемой зимы. Взяв из палатки потрепанный блокнот и перьевую ручку, лис неспешно направился в лес. Ноги сами, по старой памяти, вывели его к краю утеса — к тому самому месту, где мир разверзся, открывая лучший вид на долину. Он замер на краю, позволив прохладному ветру трепать густой мех на груди, и погрузил взгляд в открывающуюся даль. Последние лучи догорающего солнца мягко скользили по склонам холмов, цепляясь за макушки деревьев. От озера внизу поднимался густой туман, пронизанный золотыми и розоватыми бликами. Он колыхался и переливался, словно живое, дышащее море из света и пара. Там, где пелена редела, на мгновение являла себя гладь воды — тёмно-синяя, словно отполированное стекло, и узкая полоска берега, всё ещё цеплявшаяся за увядшую зелень ушедшего лета. — Ты где-то там, далеко… — прошептал Грейфс, смахнув с шерсти на щеке непрошеную, предательскую слезу. Он открыл блокнот, и кончик пера, послушный в дрогнувшей руке, заплясал по бумаге, изливая то, что не смело сорваться с губ. «Дорогой Алекс, Не передать словами, как ты мне нужен. Прошло всего восемь часов с нашей разлуки, а моё сердце уже ноет от пустоты. Я не осмелился сказать тогда, что тоже люблю тебя, но, кажется, моё молчание было красноречивее любых слов. Я верю — я должен верить, — что всё будет хорошо, и ты обязательно вернёшься ко мне. Целую. Твой Фредерик.» Лис аккуратно сложил исписанный листок, вложил его в конверт и на мгновение прижал ладонью к груди, словно пытаясь вдохнуть в бумагу частицу своего тепла. Потом, немного поколебавшись, он спрятал письмо не в блокнот, а во внутренний карман камзола — прямо у сердца, где оно будет слышать его тревожный стук. Солнце тем временем окончательно скрылось, уступив небо наступающей ночи. На его месте зажглась серебристая полная луна, отбрасывая на землю призрачный свет. Тихий шелест листвы и далёкий, одинокий крик ночной птицы были единственными звуками, что сопровождали Фредерика, пока он стоял на краю утёса — одинокий силуэт в лунном сиянии, с надеждой и неизбывной тревогой в груди. - - - Две недели пролетели в огненном вихре, не оставив после себя ничего, кроме усталости и новых раненых. Работы оказалось куда больше, чем кто-либо мог представить. С каждым днём в переполненный госпиталь доставляли всё новых солдат — израненных, изможденных, с пустыми глазами, в которых застыл ужас последнего боя. Безжалостные вараны творили чудовищное: на их счету были выжженные дотла деревни, растерзанные тела и бесследно исчезнувшие патрули, от которых не оставалось даже клочка униформы. Раненые волки, тем, кому чудом удавалось вырваться из стальных челюстей, из последних сил тащили на себе товарищей, пока сами не падали замертво от истощения. Те же, кто оказывался в когтях у врага, знали свою судьбу — и предпочитали финальный аккорд: последний патрон, выпущенный себе в висок, лишь бы не быть заживо сожранными в медленной агонии. Кроватей в госпитале катастрофически не хватало, как и свободных рук. В палатках солдаты лежали вповалку на голой земле, прямо на потрепанных одеялах, а иные — и вовсе под открытым небом, у дымных костров. Доктор Грейфс работал сутками напролёт, выкраивая на сон лишь пару часов. Его лапы дрожали от изнеможения, глаза покраснели и воспалились от бесконечного напряжения, но он всё так же медленно шёл от одного пациента к другому — перевязывал, зашивал, колдовал. И каждый раз, когда ему удавалось вырвать у смерти ещё одну искру жизни, в его измученной груди теплился крошечный, но упрямый огонек надежды. В этом бешеном ритме пронеслись ещё две недели. Первый отряд, те самые ветераны, что прибыли в самом начале, наконец-то начал подавать признаки жизни: в палатках слышались слабые, но уверенные шаги, на мордах прорезались первые, хоть и уставшие улыбки, робко завязывались разговоры. Казалось, вместе с их выздоровлением в лагерь вернулась крупица былой жизни, отблеск нормальности. Но передышка оказалась короткой. В один из вечеров, когда солнце уже светилось багровым блеском сквозь чащу, издалека донесся нарастающий шум — приглушённые крики, металлический лязг, тяжёлый топот десятков ног. На территорию лагеря вновь начали доставлять раненых. Их было много. Слишком много. Фредерик, почуяв недоброе, выскочил из палатки, и сердце его упало, застряв где-то в горле. Бесконечная вереница носилок растянулась от ворот; алая кровь сочилась сквозь бинты и капала на утоптанную землю, рисуя на ней ржавые узоры. И над всем этим — над стонами, над суетой — витал густой, сладковатый и тошнотворный запах смерти. — Что происходит? — Фредерик выскочил из палатки, щурясь от внезапного луча солнца, пробивающегося сквозь рваные тучи. Его взгляд метнулся к группе у входа, и сердце тут же ушло в пятки. — Пятеро раненых из разведгруппы, — голос дежурного прозвучал глухо, почти механически. — С ними три лиса, все в тяжёлом состоянии. И… два тела. — Кто? — собственный голос предательски дрогнул, а взгляд уже искал знакомые черты среди брезентовых мешков, отсыревших и безмолвных. — Капрал Ричардс и капитан Диксон. — А остальные? Где остальные?! — крик вырвался сам собой. Фредерик сорвался с места, вцепившись в китель ближайшего солдата. В ноздри ударил едкий коктейль запахов — пороха, пота и свежей крови. — Отвечай, где они?! — Они… отступили, сэр… — боец, бледный как полотно, едва удержал равновесие. — Я больше ничего не знаю. Прошу вас… Лис отшатнулся, будто обожжённый. Глубокий, прерывистый вдох наполнил лёгкие холодным воздухом, заставив внутренне содрогнуться. — Ладно, — он с силой выдохнул, заставляя голос звучать твёрже. — Быстро в медпункт. У вас серьёзное ранение, нужно наложить швы, иначе можете лишиться руки. Закончив последний осмотр, Грейфс лишь под утро, около четырёх, позволил себе рухнуть на походную койку. Но сон не шёл: голова раскалывалась, тело ныло от изнеможения, а под кожей по-прежнему гудело невидимое напряжение. Он дрожащими руками натянул одеяло и закрыл глаза. И тут же его пронзил леденящий озноб, от которого шерсть на загривке встала дыбом. Тело затряслось мелкой дрожью, будто в лихорадке, и он инстинктивно свернулся калачиком, пытаясь согреться. Возникло жуткое ощущение, что он лежит не на матрасе, а на сырой, промёрзшей насквозь земле. Сковывающая слабость наполнила конечности, словно по жилам пустили ледяную воду. Не заметив, как это случилось, Фредерик провалился в забытье. Ему снилось, что он лежит на дне глубокой воронки, вывороченной взрывом. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным гарью, пылью и сладковатым запахом крови. Тело не слушалось, парализованное неведомой силой, пальцы онемели и не шевелились. Вокруг, в призрачном свете, начали виднеться изуродованные тела, обрывки формы, обгоревшие каски. Грейфс с ужасом посмотрел на себя: его мундир был промокшим и липким от крови, а конечности были изорваны в клочья, будто их рвали зубами. Тихий шорох. Потом — тяжёлые, мерные шаги. Сверху, на изрытом краю воронки, застыли тёмные, угловатые силуэты. Вараны. Восходящее солнце слепило, разливаясь за их спинами кровавым заревом, и в этом алом свете холодно блеснули стальные дула автоматов. Медленно, не скрывая садистского удовольствия, они начали спускаться вниз. Острые зубы оскалились в беззвучном рыке, а их тяжёлое дыхание вырывалось с противным, булькающим шипением. Один из них наклонился так близко, что Фредерик почувствовал на своей морде влажное, зловонное тепло. И тут же, беззвучно щёлкнув пастью, ящер резко рванулся вперёд. Грейфс, сдавленно вскрикнув, с силой оттолкнулся ото сна и рывком вскочил с кровати. Грудь ходила ходуном, он ловил ртом воздух, словно только что вырвался из стальной хватки и бежал без оглядки, пока легкие не загорелись огнём. Он выбежал из палатки в одной лишь рубашке, и его голос разорвал ночную тишину. Это был не крик, а безумный, истошный визг, в котором сплелись животный ужас, боль и отчаяние. Звук, нечеловеческий и пронзительный, резал слух, подобно плачу банши. Казалось, от этого вопля дрогнул не только воздух, но и сама земля под ногами. Из ближайших палаток высыпали дозорные, растерянные и охваченные слепой паникой. Холодный ужас, острый и безотчетный, пронзил их до самого сердца — кто-то выронил оружие, кто-то инстинктивно пригнулся к земле, ожидая неминуемой катастрофы. Фредерик рухнул на колени. Его пальцы судорожно впились в острые камни под ногами, цепляясь за них, как за последнюю нить, связывающую с реальностью. Мир вокруг поплыл, задрожал и вдруг... стих. Воцарилась оглушительная тишина, настолько глубокая, что в ней отчётливо слышалось собственное прерывистое дыхание и гулкий стук крови в висках. И в этот миг тело лиса вздрогнуло, и из его груди, будто вторым, могучим сердцебиением, вырвалась ослепительная волна белого света. Она прокатилась тёплой, пульсирующей сферой, окатив всех призрачным теплом, и растворилась в лесной тьме, оставив после себя щемящее чувство — ощущение чего-то безмерно великого и безмерно страшного. — Фредерик… — его имя прозвучало так близко, словно его прошептали прямо у самого уха. Он медленно поднял голову. Этот голос… тёплый, знакомый до боли, казалось, доносился из другого измерения, из самой глубины забытых снов. — Спасибо… — снова прошептал незримый собеседник, и на этот раз голос удалялся, растворяясь в лесной чаще, тая, как последнее эхо. Тишина, повисшая после световой волны, постепенно начала таять. Лес робко возвращался к жизни: в кронах деревьев снова зашелестел ветер, возобновилось монотонное стрекотание ночных насекомых, откуда-то издалека донёсся отрывистый крик совы. Казалось, сама природа спешила заполнить пустоту, стереть все следы случившегося чуда. — Доктор Грейфс, вы в порядке? — тяжёлые, мерные шаги приблизились, и на его плечо легла массивная ладонь полковника. Фредерик резко, почти болезненно, моргнул, загоняя навернувшуюся влагу глубоко внутрь, и выдавил из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул: —Да… Всё в порядке. Он поднялся с колен, ощущая на себе тяжесть десятков пристальных взглядов. Солдаты всё ещё стояли поодаль, застыв в немом оцепенении — на их лицах читалось смятение, суеверный страх и жгучее любопытство. Глаза, блестящие в первых лучах рассвета, будто обжигали его. От этого немого вопроса, витающего в воздухе, по спине Грейфса пробежали ледяные мурашки, а шерсть на загривке всё ещё стояла дыбом. Полковник Бенкси мгновенно оценил ситуацию. Его голос, низкий и властный, прорезал утреннюю тишину, словно удар хлыста: — А ну-ка всем разойтись! Что, зрелище нашли?! У вас своих дел нет? Воины, будто очнувшись, нехотя начали расходиться, обмениваясь сдержанными, взволнованными шепотами. Густая атмосфера тревоги и непонимания ещё висела в воздухе, но железная дисциплина постепенно брала верх. — Пойдёмте, доктор, вы весь дрожите, — уже гораздо мягче добавил Бенкси, бережно приобняв лиса за плечи и направляя его к палатке. Внутри царил знакомый уют: пахло сушёными травами и старой бумагой, а приглушённый свет фонаря отбрасывал на стены мягкие тени. Полковник усадил Грейфса в кресло, набросил на его трясущиеся плечи плотный шерстяной плед, а затем неторопливо, со знанием дела, принялся хлопотать у походной плитки. Металлический чайник вскоре зашипел, и Бенкси залил кипятком горсть душистых сушёных листьев в двух армейских кружках. — Выпейте, — тихо сказал он, протягивая кружку. Тёплый пар окутал лицо Фредерика влажным облаком. Его лапы, всё ещё мелко дрожа, сжали тёплый металл, пытаясь впитать его спокойное тепло. Но остекленевший взгляд лиса был красноречивее любых слов — в нём застыла бездонная, первобытная пустота ужаса. Полковнику стало зябко, будто от внезапного ледяного сквозняка, но он держался, не позволяя себе выдать ни единой тревожной ноты. Он придвинулся ближе, положив ладони на колени, и тихо, почти по-отечески, спросил: — Что с вами произошло, доктор? Расскажите. — Это… Берроуз. Капрал Берроуз, — голос Фредерика прозвучал глухо, будто доносится из-под земли. Его взгляд был пустым и пронзительным, он смотрел сквозь Бенкси, в какую-то невыносимую точку в прошлом. — Я… на миг стал им. Ощутил его кожей. Он лежал, изорванный в клочья, и не мог даже пошевелить пальцем… А вокруг, совсем близко, — пятеро варанов. Они приближались, облизываясь, и я чувствовал их запах… Готовые разорвать его. Меня. Лис сглотнул, с трудом прорываясь сквозь ком, сжимающий горло. Его дыхание стало рваным, свистящим. — Он думал обо мне, полковник. — Грейфс сжал лапы так, что на сжатых пальцах побелели костяшки. — Я чувствовал это, будто его мысли стали моими. Он… прощался. А я не мог просто позволить ему уйти! Этот ужас, что его сейчас будут рвать на части живьём… он пронзил меня, словно раскалённый клинок. Я закричал — и что-то внутри… сломалось. Или, наоборот, включилось. Я не знаю, что это было. Но опасность отступила. Я почувствовал, как Алекс… наконец смог вздохнуть свободно. Фредерик резко вскочил, его тело напряглось, готовое ринуться в ночь: — Он там, один, совсем один! Я должен его найти! — Тихо, — прозвучало твёрдо и властно. Бенкси поднялся и тяжёлыми, но уверенными руками ухватил лиса за плечи, с лёгкостью усаживая обратно в кресло. — Сидите. Сейчас я соберу поисковый отряд. — Пожалуйста… — выдохнул Фредерик, его лапа судорожно вцепилась в грубый рукав полковничьего мундира. И в этот миг сдерживаться больше не было сил — на глазах выступили слёзы. Сначала они просто дрожали на ресницах, словно первые тяжёлые капли перед грозой, а затем, одна за другой, покатились по шерсти щёк, оставляя влажные дорожки. — Я отдам приказ немедленно, — твёрдо пообещал Бенкси, накрыв своей большой, тёплой ладонью его сжатые пальцы. — А вы… позвольте этой боли выйти. Не держите её в себе. Иногда нужно просто поплакать, чтобы снова стать сильным. Лис лишь молча кивнул, прижавшись лицом к колючему пледу. Его плечи затряслись в такт беззвучным рыданиям, которые, наконец, вырвались на свободу. В тишине палатки, нарушаемой лишь потрескиванием плитки, стояли только два звука: сдавленные, исцеляющие всхлипы лиса и ровное, спокойное дыхание полковника, который не ушёл, а остался сидеть рядом, безмолвная скала в бушующем море чужого отчаяния. Бенкси сдержал слово: не прошло и двадцати минут, как группа добровольцев бесшумно скрылась в лесной чаще. Для Фредерика началось томительное ожидание. Четыре часа. Четыре мучительных, бесконечно долгих часа. Он метался по палатке, впадая в оцепенение у входа и вновь принимаясь шагать, прислушиваясь к каждому шороху, оборачиваясь на каждый отдалённый крик. Время текло словно расплавленная смола. Когда он наконец на минуту отвлёкся, перевязывая рану Джимми Фоксу — одному из недавно доставленных раненых лисов, — снаружи внезапно поднялась тревожная волна шума. Приглушённые голоса, торопливые шаги, нарастающее волнение. Лис застыл на месте. Сердце одним ударом выбросило в горло тошнотворный страх, перехватив дыхание. Бросив бинты, он пулей вылетел из барака. В проходе, залитом утренним светом, стояли четверо солдат. В их руках был натянут плащ-палатка, и на этих импровизированных носилках лежал окровавленный, едва дышащий Берроуз. — Он жив?.. — голос Фредерика дрогнул, а лапы задрожали так, будто вот-вот подкосятся под тяжестью отчаяния. Волки молча, почти виновато, закивали, не в силах вымолвить ни слова. — Быстро! В медблок, — голос Грейфса сорвался на резкий, металлический приказ. — Отдельную палатку, немедленно! Готовьте всё для обработки ран! Он натянул стерильный халат, поправил маску и перчатки. — Капрал Майерс! Мой хирургический набор и антисептики, сейчас же! — Так точно, сэр! Берроуза осторожно перенесли на походный стол. Его дыхание было хриплым и прерывистым, взгляд мутным, и лишь слабая искра сознания теплилась в глубине глаз. Пока Фредерик лихорадочно раскладывал инструменты, волки, доставившие капрала, молча удалились в сторону штаба. Их морды были бледны, а шерсть на загривке вздыблена. Они видели нечто, от чего кровь стынет в жилах. То, как ящеры сомкнули круг вокруг капрала, и то, что осталось от поляны и самих варанов... Зрелище, которое не поддавалось здравому смыслу, словно явилось из кошмара, а не из этого мира. Когда обработка и перевязка ран Алекса были закончены, Фредерика вызвали к полковнику. — Вызывали, сэр? — Лис зашёл в штабную палатку, машинально поправляя воротник испачканного халата. — Да. Присаживайтесь. — Бенкси сидел за столом, его пальцы нервно барабанили по столешнице, а во взгляде читалось сдерживаемое напряжение. Грейфс сел, чувствуя, как по спине пробежал холодок предчувствия. — Поисковая группа доложила мне о… некоторых странностях, — начал полковник, намеренно растягивая слова. — Они нашли капрала Берроуза в воронке. Всё в точности, как вы описали. Но рядом… — он резко подался вперёд, прищурившись, — рядом лежали пятеро варанов. Обгоревшие до углей трупы. В палатке повисла гнетущая, звенящая тишина. — Объясните мне это, доктор, — голос волка с каждой секундой становился тише и опаснее. — Я… не знаю, — выдавил Фредерик, нервно сцепив пальцы на коленях. — Не знаете? — Бенкси с силой ударил ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула, брызги чернил расцвели на бумагах зловещими кляксами. Волк оскалился, обнажив длинные клыки, и в этот миг его фигура показалась лису огромной и по-настоящему дикой. — Вы ведь клялись, что ваша магия не может быть оружием! Так что же это тогда, по-вашему?! — Я не знаю, клянусь вам, — голос Грейфса сорвался на полушепот, уши инстинктивно прижались к голове, а взгляд утонул в трещинах на полу. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, учащённо и громко. — Такого… со мной никогда не происходило. Магия не может причинять боль. Я лишь хотел оградить Алекса от опасности, спасти от смерти… И, должно быть, сама Земля решила, что лучшая защита — это уничтожить угрозу. Полковник долго молчал, его тяжёлый, изучающий взгляд буквально просверливал лиса. Наконец он медленно выдохнул, и его голос стал тихим и обжигающе холодным, как сталь на морозе: — Вам стоит быть осторожнее в своих молитвах, доктор. — Он откинулся на спинку кресла, сложив лапы перед собой. — Похоже, вы и вправду не понимаете, с какой силой играете. Фредерик сглотнул ком в горле и кивнул, чувствуя, как по спине ползёт ледяная дрожь. — Я удвою вашу охрану, — отчеканил Бенкси. — Не для вашей безопасности. А чтобы слухи не просочились. Если об этом узнают не те уши, на вас начнётся охота. И олени будут далеко не единственными, кто захочет заполучить такое… оружие. — Так точно, сэр… — лис беззвучно поднялся, не в силах поднять взгляд. — Идите. Вас ждут раненые, — коротко бросил Бенкси, уже погружаясь в изучение карты на столе. — Слушаюсь, — чуть слышно отозвался Фредерик и вышел, ощущая на своей спине тяжёлый, пристальный взгляд, который, казалось, прожигал ему ткань халата. - - - Лечение Берроуза продвигалось мучительно медленно. Фредерику приходилось разрываться между ним и остальными ранеными, и каждый день был похож на изнурительный марафон. Те, кому посчастливилось отделаться царапинами или неглубокими порезами, обходились простыми снадобьями и перевязками. Но тяжелораненые, с раздробленными костями и порванными мышцами, требовали куда большего — прямого вмешательства магии. Часы у их постелей тянулись, сливаясь в бесконечную вереницу: Грейфс сидел, склонившись, прикладывал ладонь к холодным лбам волков и тонкими, почти невидимыми нитями силы направлял рост костной ткани, сращивал поврежденные сухожилия, заставлял живую плоть медленно, но верно регенерировать. После каждого такого сеанса он сам чувствовал себя опустошённым, будто отдавал частицу собственной жизненной силы. Лисы, которых лишь задело осколками взрыва, поправлялись быстрее всех. Пара сеансов под чуткой рукой доктора полностью избавила их от боли и даже намёка на будущие шрамы. Облачённые в простые белые халаты, они с горячей благодарностью взялись помогать Фредерику: приносили воду и травы, ловко меняли повязки, бдительно следили за состоянием тяжелобольных, став его незаменимыми руками и глазами. Но Алекс... его состояние оставалось тяжёлым, почти безнадёжным. Доктор не смыкал глаз ночь за ночью, изнуряя себя до полного изнеможения в тщетных попытках вырвать возлюбленного из цепких лап смерти. Он истощил все свои знания, все силы, выжал до капли собственную магию — и всё напрасно. Алекс лежал неподвижно, как изваяние, словно погруженный в сон, откуда нет возврата. Три долгих недели лис ночевал у его постели, не позволяя себе отойти даже на минуту. Он почти не прикасался к еде, делал лишь редкие глотки воды, когда его буквально заставляли. Глаза ввалились и покраснели от бессонницы, лапы дрожали от истощения, но он продолжал стоять на своём посту. Физически Алекс был исцелён. Раны затянулись, кости и мышцы срослись безупречно, будто их никогда не разрывали осколки. Не осталось и шрама там, где ещё недавно зияло кровавое месиво. Но сознание упрямо не возвращалось. Тело стало идеальной оболочкой — целой и невредимой, но пустой. Алекс был здесь, рядом, и при этом бесконечно далеко, за гранью досягаемости. Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Каждый новый рассвет обжигал сердце Фредерика всё больнее, и последние искры надежды медленно угасали в его груди. Он по-прежнему навещал Алекса при любой возможности, но теперь эти визиты стали короче, полными молчаливого отчаяния. В тот вечер, оторвавшись от перевязки очередного новоприбывшего, он лишь мельком заглянул в палатку, поправил одеяло на неподвижном теле Берроуза и, сгорбившись, вышел, чтобы продолжить обход. А спустя час, когда лагерь погрузился в ночную тишину, а Грейфс, обессиленный, готовил отвар для раненых в соседней палатке, случилось невероятное. Пальцы Берроуза, лежавшие на груди, дрогнули. Лёгкое, едва заметное движение, которое не видел никто. Затем из его груди вырвался тяжёлый, хриплый вздох — первый за семь долгих месяцев, будто первый глоток воздуха после вечного утопления. Веки затрепетали, и замутненные глаза волка, медленно и с трудом, приоткрылись, уставившись в неясные очертания палатки.