Bad Bishop

ВОСЕМЬ НЕДЕЛЬ СПУСТЯ В первые несколько часов каждый день все было расплывчатым. Размытый мир, поглощенный по краям, как будто я смотрела на свою реальность через покрытое инеем окно. Это утро ничем не отличалось. Я прижимала влажный лоб к холодному сиденью унитаза, ожидая, когда тошнота подтолкнет меня к еще одному приступу рвоты. Единственное, что выходило в этот момент, это кислотные жидкости. Я почти не ела, и то, что потребляла, вскоре извергала. Маленькая, холодная рука легла на мою спину, откручивая влажные локоны волос, прилипшие к моей коже. Я с несчастным видом посмотрела на свою мать. — Вытащи этого демона из меня, — подписала я на Американском языке жестов. — Я больше не могу, Мама. — Все еще не помнишь его лица? — спросила она, игнорируя мое требование. Я покачала головой. — Было темно, и он накачал меня наркотиками. Она нежно поцеловала меня в макушку. — Не волнуйся, bambina mia (мое дитя). Мама все исправит. Я всегда это делаю. Мое тело дернулось вперед. Мой рот открылся сам по себе, и еще одна волна рвоты нахлынула на меня. Дьявол вложил в меня свое семя. Так сказала Мама, когда думала, что я не умею читать по губам. Ее драгоценная дочь была испорчена навсегда. Я чувствовала себя грязной. Использованной. Как будто все мое существование сжалось до тех нескольких минут, когда это произошло. Это определило меня. Поглотило меня. Во всем мире не хватило бы воды, во всей вселенной не хватило бы мыла, чтобы я снова почувствовала себя чистой. Синяки исчезли, но шрамы остались. Фантомные раны открывались ночью, изрыгая воспоминания, от которых я не могла убежать. Я не переставала кровоточить в течение восьми недель, хотя у меня и не было последней менструации. Побежденная, я соскользнула с унитаза на пол, свернувшись в позу эмбриона, закрыв глаза и желая, умоляя, молясь проснуться кем-то другим. Я пришла в себя через полчаса, все еще запертая внутри себя. Дрожа, я вытянула ноги, перекинула локоть через сиденье унитаза, подтягиваясь. Я вышла из ванной в коридор. Я собиралась спуститься по лестнице и найти Имму, когда заметила, что двери кабинета Папы приоткрыты. Я остановилась. Мои родители были внутри, стоя перед большим, позолоченным зеркалом. Это позволило мне читать по их губам. Моя мать плакала, ее уложенные волосы были взлохмачены. Что он сделал теперь? Завел еще одну любовницу? Убил еще одного мужа ее подруги? Я прижалась к деревянной двери, обхватив ее края пальцами и наблюдая за ними через зеркало. — Позволь мне отвезти ее в Италию. Я знаю врача в Каподимонте, который может разобраться с этим деликатно. Она будет восстанавливаться там. Он бросил на нее холодный, тревожный взгляд. — Кьяра, — сказал он. Даже не слыша его тон, я знала, что это было предупреждение. — Пожалуйста. Нам нужно сделать ей аборт, — Моя мать промокнула распухшие глаза носовым платком. — Пока не стало слишком поздно. — Stai zitta! (Заткнись!) Об этом не может быть и речи, — Папа запустил пальцы в свои редеющие седые волосы, ерзая ими по коже головы. — Это воля Божья. Я не буду Ему противиться. — Ее изнасиловали, Велло. К черту твоего Бога. Он двинулся к ней, сильно ударив ее тыльной стороной ладони. Лицо моей матери отлетело в сторону. Кольцо на его мизинце оставило отметину размером с марку. Я прижала ладонь ко рту, заглушая вздох. Это был не первый раз, когда мой отец ударил мою мать. Но это был первый раз, когда он сделал это перед своими сыновьями. Ахиллес, Лука и Энцо ворвались в поле моего зрения. Похоже, это было семейное собрание по поводу моего будущего. На которое я, как обычно, не была приглашена. — Basta! Basta! (Хватит! Хватит!) — Энцо прервал моих родителей, сильно толкнув Папу. — Мое воспитание и так достаточно испорчено, чтобы добавлять в него еще и домашнее насилие. — Какого черта ты делаешь, Пап? — Лука оттолкнул моего отца за его стол, используя его как буфер между ним и Мамой. — В следующий раз, когда ты поднимешь палец на мою мать, у тебя не будет рук, чтобы вытереть себе задницу. Я ясно выражаюсь? — Следи за языком, — Папа тяжело сел на свое место, ловя прерывистое дыхание. — Я твой отец и твой дон. — Мне все равно, если ты, черт возьми, сам Папа Римский. Ты тронешь мою мать — ты заплатишь. Мой отец налил себе выпить дрожащими руками. Разговор скакал между ним, Лукой и Ахиллесом. Поскольку Лука сидел в кресле через всю комнату, а Папа был ко мне спиной, Ахиллес был единственным человеком, которого я могла четко видеть и чьи губы могла читать. У меня будет ребенок, которого я не хотела. Ребенок от мужчины, который изнасиловал меня. Как я смогу любить его? Как я смогу заботиться о нем? Позволят ли они мне его оставить? Захочу ли я? Оба варианта были пугающими и ошеломляющими. Мой отец и братья думали, что у меня умственные нарушения. Только Мама знала правду. — Он должен Луке услугу, — Ахиллес прикурил сигарету. Тяжелый свинцовый шар опустился в мою душу. — Он подойдет. Он? Кто он? Что он сделает? Знали ли они, кто это сделал? Собирались ли они принудить меня выйти за него замуж? Я давно пришла к выводу, что настоящая любовь — это миф. Как Санта-Клаус или Зубная Фея. Я еще не нашла ни одной счастливой пары во всей Каморре. Но я никогда не думала, что меня сведут с человеком, который сделал это со мной. Конечно, даже моя семья не была настолько жестока. Лука сказал что-то, что заставило Ахиллеса нахмуриться и пробормотать: — Точно, потому что у нас, черт возьми, полно бухгалтеров и милых, респектабельных стоматологов на выбор, не так ли? Я моргнула, осознавая непостижимое. Они выдавали меня замуж. Не за зверя, который изнасиловал меня, а скорее, за первого желающего мужчину, который согласится на такую грязную сделку. — Если не брать в расчет его характер, он единственный ублюдок, который может защитить ее так же, как и Каморру. Король неорганизованной преступности. Не брать в расчет характер? Это звучало совсем не обнадеживающе. Ахиллес затянулся сигаретой, выпуская две гневные струи дыма через ноздри. — И что бы ты ни говорил об ирландцах, они заботятся о своих так же, как и мы. Лука, должно быть, стоял на своем, потому что Ахиллес добавил: — Он единственный мужчина, достаточно безумный, чтобы согласиться на эту чертовщину. Конечно, я защищаю Лилу. — Ты что, совсем сдурел? Ты не можешь выдавать нашу сестру за этого придурка, — Энцо ворвался в поле моего зрения, махнув рукой в сторону Ахиллеса. — Он психопат. Я видел, как он отрезал человеку язык и скормил его его жене за стукачество. Лила чиста и невинна, и... — Беременна, — Папа ударил ладонью по своему красному столу, сотрясая весь пол силой удара. — Она беременна и не может родить вне брака. Мы не можем выдать ее замуж за кого-либо из Каморры, потому что слух просочится. Они узнают, что кто-то посмел ее изнасиловать, и мы станем посмешищем. — Она родит здесь, дома. Это будет наш секрет, — решительно сказала Мама. — Затем мы отдадим ребенка... — Нет. Слишком много людей приходят и уходят, — Папа покачал головой. — Слишком много персонала. Это просочится. — Мы поедем в Искью... — снова начала она. — И сделаешь аборт, — закончил он за нее, рот изогнулся в кривой усмешке. — Я не глуп, Amore mio (Моя любовь). Ты никуда не поедешь с этой девчонкой. Этой девчонкой. Вот до чего я докатилась. До проблемы. До позора. До вопроса, который нужно замести под ковер. Гнев расцвел в моей груди. В миллионный раз я задумалась, правильно ли я сделала, обманывая весь мир о своем так называемом состоянии. Я могла бы быть дебютанткой. Поклонники и влиятельные люди прыгали бы через обручи, чтобы произвести впечатление на мою семью. Я могла бы выторговать для себя лучшую позицию для вступления в брак. Теперь я была объедками. Отбросами. Горячей картошкой, которую моя семья хотела сбросить в чужие руки. — Все, о чем ты заботишься, это престиж! — Мама схватила вазу «Дерута» с каминной полки и бросила ее в моего отца. Она задела его висок, прежде чем антиквариат разбился о пол. Схватив кочергу, она замахнулась ею в его сторону, на этот раз целясь в грудь. — Madonna Santa! Кому какое дело до того, что говорят люди? Ты не отдашь ее убийце. Она моя. Лука вырвал кочергу из руки Мамы, прежде чем она успела нанести еще один удар Папе, но это не остановило ее от протестующих пинков в воздух. Я никогда не видела Маму такой. Даже когда Папа оплодотворил одну из своих любовниц. — Это все ваша вина, — Папа ткнул пальцем в сторону моих братьев. — Вы были мягкими. Мягкими с русскими, с ирландцами, с Чикагской «Семьей». Там есть кто-то, кто думает, что может ходить по нам. Он указал на окно. — То, что случилось с вашей сестрой, лежит прямо на ваших плечах. Теперь посмотрите, кому мы должны ее отдать. — Велло, нет, — Мама переключилась с борьбы на мольбу, падая на колени, складываясь пополам. — Пожалуйста. Не делай этого. Она все, что у меня осталось. Но в этом не было смысла. Я знала так же хорошо, как и она, что, если мой отец принял решение, его уже не изменить. План моей матери сохранить меня в безопасности и незамужней провалился с треском. Все, ради чего мы работали, было напрасно. Я была беременна и выходила замуж за Тирнана Каллахана. И у меня не было права голоса.