Bad Bishop

После проверки на полиграфе я зашел в «Ферманах», чтобы выпить пинту Гиннесса с Финтаном, чтобы снять напряжение. Я не хотел сталкиваться с Лилой, пока не разберусь с собой. В моей голове крутилось много дерьма. Облегчение. Ярость. Непостижимая жажда крови. Тот факт, что Тейт не был насильником, был и хорош, и плох. Мне нужно было прикончить этого придурка, кем бы он ни был. Но если это был Анджело, все стало намного сложнее. Наконец, я потащил свою задницу наверх и открыл дверь. Лила сидела с Иммой на диване. Они обе держали и гладили живот Лилы. Он все еще был в основном плоским, но ее сиськи определенно уловили сигнал. Они были тяжелее и больше, чем раньше. Нежные даже от кратчайшего прикосновения. — Привет! — пискнула Лила, когда я вошел внутрь, торопясь встретить меня у двери. Она прижалась своими сладкими губами к моим, обнимая меня за плечи. Я поцеловал ее в ответ, раздраженный тем, насколько это, черт возьми, естественно. — Хорошие новости! — просигналила она. — Мы почувствовали ребенка сегодня в первый раз. Он делает что-то вроде переворота. Как будто крошечные рыбки плавают в моем животе. Ты должен это почувствовать. Она схватила мою руку и прижала ее к своему голому животу под ее розовым кроп-топом. Гнев пронзил мои вены. Я не хотел иметь ничего общего с этим чертовым ребенком. Сначала я был к нему безразличен. Но это было раньше. До того, как Лила стала больше, чем просто бизнесом. До того, как я узнал, что ребенок, вероятно, чистокровный Синдикат и Каморра. Было возможно — даже вероятно — что Лила беременна ребенком Анджело. И если это так, и личность Анджело будет раскрыта, я сомневался, что он отделается пулей в лицо. Скорее всего Велло воспользуется возможностью, чтобы выдать ее за него. Не то чтобы меня это волновало. Было как было. В нашем мире не было настоящих союзов. Но мне нужна была Каморра для моих планов с Распутиными. Вот и все. Ничего больше. Ничего меньше. Ладно. Ладно. Мне было не все равно. Будет больно. Ни в коем случае не смертельная рана, но... Скажем так, я больше не горел желанием избавиться от нее. И вот Лила, восхищенная и сияющая, потому что она могла чувствовать ребенка внутри себя. Чертовски фантастично. — Я ничего не чувствую, — Я вырвал свою руку, рыча ей в лицо. Рот Лилы повис, эти лазурные глаза сверкали болью и печалью. Я обошел ее, направляясь на кухню. — Что на ужин? Я знал, что она не может ответить мне, когда я стою к ней спиной. Я вел себя как мудак, и она ничего не могла с этим поделать. Вся власть была у меня. Тогда почему я чувствовал себя таким... беспокойным? Если ребенок принадлежит Анджело, у меня была огромная, черт возьми, проблема, которую нужно было решить, чтобы удержать эту женщину. И я обещал ее семье, что найду ее нападавшего и привлеку его к ответственности. Каблуки Лилы стучали по полу за моей спиной, и впервые за несколько дней она не приготовила мне тарелку того, что приготовила Имма, а скрестила руки и бросила на меня красноречивый взгляд. Игнорируя ее, я снял крышку с кастрюли на плите, схватил вилку и съел пасту внутри, стоя. Она что-то просигналила. Я держал взгляд на пасте. Она встала в поле моего зрения, выхватывая вилку из моей руки. — В чем твоя проблема? У меня их была уйма, и дерьмо, которое она во мне разворошила, было на первом месте в списке. — Нет проблем, — сухо сказал я. — Я не против играть в семью, Лила, но не заблуждайся — меня не волнует ублюдок в твоем животе. Ты решила его оставить. Я тебя не остановил. Но не жди, что я буду притворяться, что это нечто большее, чем неудобство для меня. Мои слова заставили ее вздрогнуть, и единственное, что остановило меня от того, чтобы вытащить пистолет и пустить себе пулю в голову, была моя железная решимость убить Анджело, прежде чем я покину этот мир. Это был первый раз, когда я действительно причинил Лиле боль — не напугал или запугал ее — причинил боль. И это мне не нравилось. К счастью, я был обучен преодолевать любую боль или дискомфорт. — Понятно, — Ее подбородок дрогнул, и нос покраснел, но она не позволила слезам упасть. Она защитно прижала руку к животу. — Я думаю, это означает, что ты не хочешь знать пол ребенка. Я получила результаты НИПТ сегодня. Я холодно смотрел на нее, опираясь на кухонную стойку. Мне хотелось сказать «да». Не потому, что мне было не все равно. Черт знает, мне действительно не было. Но потому что ей было, и потому что заставить ее почувствовать себя лучше стоило того, чтобы я почувствовал себя дерьмом. Обычно, во всяком случае. Но дело было не в чувствах. Речь шла о проведении черты. Я не мог позволить себе заботиться. Она могла уйти завтра, если бы они узнали, что это ребенок Анджело. И мне некого было бы винить, кроме себя самого за то, что я идиот. Потому что красивые итальянские мафиозные принцессы из уважаемой родословной не должны были размножаться с бедным ирландским отбросом, который зарабатывал свой кусок, управляя борделями. Пустой. Я чувствовал себя так чертовски пусто, что был удивлен, что все еще стою на ногах. — Я приму это за «нет», — Она царственно подняла подбородок. Я наблюдал, как она развернулась и ушла. С прямой спиной и высоко поднятой головой. И впервые в жизни я почувствовал ту боль, которая мне не нравилась. Этой ночью я растворился в человеке, которым был до того, как она меня заштопала. Я снял повязку с глаза, прежде чем лечь спать. Я всегда так делал, до того, как она переехала в мою спальню. С повязкой было тяжело спать, она требовала постоянной поправки, и кроме того, было приятно, когда тесемка не впивалась в мой череп. Я воздерживался от ее снятия до сих пор, решив не пугать свою хрупкую невесту. Теперь это не имело значения. Она не останется. Анджело был отцом. Вот почему он сказал Кьяре, что согласится жениться на ней. Выключив свет в ванной, я неторопливо вошел в освещенную спальню. Лила стояла у своей стороны кровати, одетая в бледно-розовое платье «бэбидолл», которое демонстрировало ее великолепные сиськи. Ее волосы были небрежно заплетены во французскую косу, спадая на одно плечо. Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, ее горло дернулось при виде моего ужасного глаза. Или его отсутствия. Там, где должен быть глаз, был молочно-белый шар. Лила ахнула, задняя часть ее колен ударилась о каркас кровати. Я неторопливо вошел в комнату. — В чем дело, дорогая? Видишь что-то, что тебе не нравится? Она сжала губы. Я хотел этого. Уничтожить то, что у нас было. Задушить эту надежду в моей системе. Еще один шаг к ней. Она не съежилась. Не двинулась. — Я тебя противен? Отталкиваю? — Я остановился, когда оказался нос к носу с ней, схватив ее за подбородок, наклонив ее голову вверх, чтобы заставить ее посмотреть на работу ее брата. — Ты сожалеешь, что позволила мне поцеловать эти губы? — Я опустил голову, чтобы коснуться своим ртом ее рта. — Пососать эту шею? — Мои губы порхали вдоль стороны ее горла, и я поставил ей красивый, видимый засос. — Укусить эту плоть? — Я вонзил зубы в ее ключицу. Она стояла там, совершенно неподвижно, позволяя мне вымещать на ней свой гнев на Ахиллеса, и Велло, и Тейта, и Анджело, и, черт возьми, весь мир. На мгновение я подумал, что мы оба, наконец, сорвемся. Сорвем друг с друга одежду и узнаем, что это за секс. Что в пылу этого гнева, замешательства и отвращения я, наконец, пососу эти красивые сиськи. Попробую на вкус эту киску, которая пахла, как самое восхитительное блюдо. Но затем Лила оттолкнула меня от себя, буря танцевала в ее красивых синих глазах. — Если ты пытаешься заставить меня ненавидеть тебя, не утруждайся, — просигналила она. — Это школьное задирание меня не впечатляет. Я знаю, кто ты. Как ты заботился обо мне. Я не знаю, что случилось с тобой сегодня, но я собираюсь взять немного пространства от тебя и надеюсь, что ты вернешься в здравый смысл завтра. Мне хотелось разбить стены, потому что Лила была более зрелой, более рассудительной, чем моя собственная взрослая задница. Потому что она отказалась сдаться за нас, когда я знал, что единственный способ удержать ее — это убить всю ее семью. — Я буду спать в кресле сегодня ночью. Если Имма увидит меня на диване, она задаст вопросы, — Она покачала головой. — О, кстати. Это мальчик. Мы, дорогой муж, ждем мальчика.