Bad Bishop

Когда я вернулась домой, на кухонном столе меня ждала подарочная коробка. Она была завернута в пышный розовый атлас. Я сбросила куртку, повесив ее у двери. Иммы не было. К ней приехал сын из Италии, поэтому она взяла несколько выходных. Это от нее? Я направилась к подарку, осматривая его, не открывая. Когда я обернулась, передо мной стоял Тирнан, засунув руки в передние карманы. Сквозь туман усталости я заметила темные круги под его глазом. — Ты плохо спал? Я приняла его молчание как подтверждение. Он неторопливо подошел ко мне, обхватив мое лицо своими грубыми ладонями, в его глазу светилась печаль. Я выдохнула с облегчением, когда увидела, что его повязка на глазу снова на месте. Меня не оттолкнуло, когда я видела его глазницу той ночью. Но это напомнило мне о боли, которой подвергли его мои же родственники, и я почувствовала стыд и гнев. — Казалось, что прошлой ночью ты спал хорошо. — Я выгляжу как много, черт возьми, вещей, которыми я не являюсь. — Ох. — Да. Ох. — Например... что? — Gealach — Он потерся своим носом о мой, вдыхая меня, пальцы свернулись вокруг моей талии. — Мне жаль, что я был мудаком. Я погладила его по лицу и отстранила его, чтобы лучше читать по губам. — Я не твоя боксерская груша, Тирнан. — Я знаю. Я ждала, что он признает пол нашего ребенка, чтобы возобновить разговор с прошлой ночи, но когда он, наконец, снова заговорил, он указал на подарок на столе. — Я принес тебе подарок. Поворачиваясь, чтобы дотянуться до него, он поймал меня за талию, притягивая обратно в свои объятия. — Но ты не можешь его открыть. Я нахмурилась. — Что это? — Член парня из гастронома. Мои глаза расширились от ужаса, и я оттолкнула его. — О Боже! Зачем ты это сделал? Его лицо окаменело. — Тирни рассказала мне, что произошло. Никому не разрешено трогать тебя без разрешения. Включая меня. — Ты мог просто уволить его! — Он проявил к тебе неуважение. Проявил неуважение ко мне. После того, как я его предупредил. — Ты не можешь отрезать мужчине гениталии только потому, что он попытался прикоснуться ко мне. — Почему нет? Я уставилась на него, ошарашенная. — Наказание не соответствует преступлению. — Я знаю, — Он смиренно склонил голову. — Но отрубить ему руки казалось перебором. Я не смог бы вместить все органы в одну маленькую коробку. Я схватилась за голову, вероятно, чтобы она не взорвалась. Что я могла на это сказать? Моя семья была далека от нормы, но мои братья никогда не делали ничего настолько жестокого из-за меня. До сих пор моя совесть была чиста. До сих пор. — Это не романтично. Это безумие. — Давай согласимся на оба варианта. Скрестив руки, я покачала головой. — Нет? Хорошо. В следующий раз я спрошу, прежде чем отрезать людям части тела для тебя. — Он жив? — Зависит от твоего определения этого слова, — Он играл с краями своего телефона. — Я остановил кровотечение, так что он не умер. Но он не сможет нормально трахаться или писать. И, конечно, не идеально, что он потерял работу, теперь, когда медицинские счета будут накапливаться. — Это отвратительно. — Мы делаем ужасные вещи для семьи. — Ты считаешь меня семьей? — Теплая дрожь пробежала по моей груди. Он кивнул головой. — Теперь, что ты считаешь романтичным? У меня не было идей. У меня никогда не было парня, и та небольшая, отобранная романтика, которую моя мать позволяла мне потреблять, в виде книг и старых фильмов, происходила либо в фантастическом мире, либо во время войны. — Я не знаю. Что ты обычно делаешь, чтобы ухаживать за женщиной? — Даю ей щедрые чаевые. Хороший довод. Я потерла место между бровями. — Мы можем сходить на свидание, — Он опустил взгляд на свои туфли-броги. — Нет, спасибо. Он вопросительно поднял бровь. — Ты вел себя как осёл вчера, а затем подарил мне человеческий пенис. — Давай договоримся. Если ты пойдешь со мной, я куплю тебе все, что захочешь. — Какая женщина обменяет свои услуги на деньги? — Я посмотрела на него, возмущенная. — Большинство из них. — Это очень мизогинистично. — Я, кажется, разделяю то же мнение о мужчинах. Люди легко коррумпируются. Вот как я остаюсь в бизнесе. Итак. Свидание? — Нет. — Если ты пойдешь, я отвечу на любой твой вопрос, без ограничений. У тебя будет час. Это сработало. Я жаждала его слов, его истории. Он пристально смотрел на мое лицо, зная, что его предложение слишком хорошо, чтобы от него отказаться. — Мудак. Он ухмыльнулся. — Бери свою куртку.

***

Мы спустились вниз в «Ферманах». Внутри было жарко, влажно и воняло потом, застарелым алкоголем и жареной едой. Как только посетители заметили нас, они встали со своих мест, хлопая и свистя, как будто мы были какой-то королевской семьей. Тирнан обнял меня за плечо, притянув к себе. Смесь гордости и смущения зашипела в моем животе. Я провела всю свою жизнь, пытаясь избежать внимания, чтобы сейчас оказаться в его центре. Взгляд моего мужа остановился на столе в дальнем углу паба, и двое мужчин, занимавшие его, немедленно схватили свои кружки и поспешили к бару. Тирнан выдвинул для меня стул, но я предпочла скользнуть на длинный красный виниловый диван напротив его сиденья. Прежде чем мы успели устроиться, Финтан появился с двумя липкими меню и широкой улыбкой. — Привет, брат, невестка, — Он преувеличенно поклонился. — Что я могу вам принести? — Мне пинту и чипсы с уксусом. — Хорошо. Лила? — Финтан повернулся ко мне. — Лимонад со льдом, пожалуйста, — Я улыбнулась. — Лимонад со льдом, — повторил Тирнан вслух. — И чипсы для нее тоже. То, что Финтан не говорит на ASL, имело смысл. Казалось, что бы близнецы ни пережили, Финтана не было с ними в то время. — Ты все еще не разговаривала со своей мамой? — спросил Тирнан. Я покачала головой, собираясь объяснить, когда заметила что-то краем глаза. На барной стойке паба стояла ваза с красными розами. Моя кровь превратилась в лед. Они напомнили мне о потемневшей розовой диадеме. Возьми себя в руки. Это просто цветы. Но я не могла отвести взгляд. Они были жуткие. Тирнан помахал рукой перед моим лицом, хмурясь. — Ты видела призрака? — Я видела кое-что похуже, — Я сглотнула. — Цветы. Не было смысла ему лгать. Не то чтобы мне грозило получение цветов от мужа в любой момент нашего брака. — Цветы, — сухо повторил он, поворачивая голову, чтобы проследить за моим взглядом, прежде чем резко повернуть голову обратно. — Согласен. Ненавижу их. Щенков тоже, — Он говорил саркастически. — Они напоминают мне о той ночи, — Я заерзала. — У меня была диадема из белых роз. Но после нападения она стала красной. Я до сих пор помню ее, наполовину зарытую в песке. Он помолчал мгновение. Внезапно он встал, неторопливо подошел к бару и сбил вазу. Все головы повернулись, и болтовня прекратилась, чтобы увидеть, что вызвало столкновение. Тирнан вернулся к нашему столу и сел, как будто ничего не произошло. — На чем мы остановились? Финтан снова появился с нашими напитками, прежде чем я успела ответить. — Ты только что сбил вазу? — Он нахмурился. — Сбил. — Эм, почему? — Больше никаких цветов в этом заведении или вокруг него. Брови Финтана подскочили к линии роста волос. — Потому что...? — Я так сказал, — Тирнан сделал первый глоток своего Гиннесса, высунув язык, чтобы слизать остатки пены с верхней губы. — Теперь иди разберись с цветочными горшками, висящими на окнах. Финтан ушел. Я покачала головой. — Спасибо. Но я не могу избегать роз вечно. — Вызов принят. — Мне нужно будет преодолеть это в какой-то момент. — Этот момент не наступит сегодня вечером. Вероятно, и завтра тоже. Я сделала глоток лимонада. Он был очень сладким и заставил ребенка кувыркаться в моем животе. Что напомнило мне о другом, размером со слона, препятствии между нами. — Задавай свои вопросы, — сказал Тирнан. — Ты можешь перестать называть меня «мудрая задница» теперь, когда мы друзья? — Мудрая задница? — Он наклонил голову. Я напечатала на своем телефоне, повернув экран, чтобы он мог видеть. Gealach. — Во-первых, я не твой друг. Во-вторых, «Gealach» означает «луна» на ирландском, — Безрадостная ухмылка тронула его губы. — Луна? — Мм. Впервые я увидел тебя, когда ты тонула в ночи. Мне было больно, и я был в ужасном, черт возьми, настроении. А ты сияла. Ты сияла так ярко, что я не мог отвести взгляд, — Его грудь расширилась от вдоха, и он нахмурился. — Ты была моим первым сном, я думаю. Мое сердце разбилось, рассыпавшись на крошечные осколки в глубине живота. «Gealach»не означало «мудрая задница»? Все это время он называл меня своей луной? Даже у фонтана, когда я была всего лишь сестрой его врагов? — Ты не спал. — Технически, да. Но когда я остановился и поднял голову, я попросил у луны причину жить. У нас с ней история торгов, — Он помолчал. — Я думаю, она дала мне тебя. Слова осели под моей кожей. Я чувствовала то же самое. Существования было уже недостаточно. Я хотела жить. И я хотела жить рядом с ним. — Почему ты сказал мне, что это значит «мудрая задница»? — Потому что ты мудрая задница. — Это грубо. — Я тебе все еще нравлюсь. — Что заставляет тебя так говорить? — То, как ты на меня смотришь, — Он покачал головой. — Как будто я повесил «gealach» на небо, чтобы осветить тебе путь. Это было правдой. Потому что в некотором смысле он это сделал. Он дал мне свободу. Право выбора. Нормальность. И свою фамилию. — У меня тоже есть признание. Я сглотнула, глядя на липкий деревянный стол между нами. — Я его сохранила. — Сохранила что? — Твой глаз. Я вернулась за ним. Я не знаю почему. Его рот расплылся в коварной ухмылке. Я забыла, как сильно ему нравились эти темные стороны меня. — Где? — Банка. Полная изопропила. Имма помогла мне, — Я сжала губы. — Я закопала его в нашем саду. Ты можешь забрать его, если хочешь. — Он твой, — Он откинулся назад, насмешливо глядя на меня. — Ты можешь забрать все мои органы. Не все из них. Я не могу получить твое сердце, подумала я. — Почему ты назвал свой паб «Ферманах»? — просигналила я. — Твоя фамилия Каллахан. — Мама была из графства Ферманах, — Он сделал глоток своего напитка. — Я провел все свое детство, боясь забыть о ее существовании. «Ферманах» был моим первым бизнесом. Я купил самое красивое здание в квартале, старую церковь, и переделал его. — Когда она умерла? — До моего рождения. — Как это возможно? — Нас с Тирни вырезали из ее тела, пока она была еще жива, когда ей было тридцать восемь недель беременности. Они похитили нас и оставили ее истекать кровью. Они оставили и Финтана, — Мой живот скрутило и закружило, скручивая мой обед, угрожая извергнуть его. — Кто они были? Почему они это сделали? — Братва. Игорь, если быть точнее. Бизнес-соперник моего отца в те времена. Они соперничали за большие участки портов Европы. Испания. Греция. Хорватия. Папа думал, что однажды его подстерегли в порту. Достал свой пистолет и прицелился прямо в голову. Он думал, что это солдат Братвы. Оказалось, это была покойная жена Игоря, Люба. Она пришла поговорить с ним лично, попытаться убедить его заключить сделку с ее мужем. Она умерла. Поэтому Игорь решил взять самое драгоценное для него — его нерожденных детей — убив при этом мою маму. — Почему он не взял Финтана? — Фин спрятался в шкафу и не выходил, пока не убедился, что дом пуст. После этого он сидел там, в ее крови, ожидая, когда придет мой отец. Это его подорвало. Они отвезли нас с Тирни в Сибирь, где мы росли, пока нам не удалось сбежать, когда нам было четырнадцать. Теперь все имело смысл. Близнецы выросли в рабочем лагере. Они выучили ASL, потому что их надзиратели не позволяли им свободно говорить — и потому что они не хотели, чтобы их понимали. Их пытали. Подвергали сексуальному насилию. Превращали в машины для убийства. Забавно, как я всегда думала, что храню самый глубокий, самый темный секрет. Что мой путь был самым тяжелым, самым длинным, самым извращенным. Мое детство, по сравнению с детством Тирнана, было прогулкой в парке. Слезы застилали мои глаза. Я не позволила им пролиться. — Как вы сбежали? — Я установил близкие отношения с сыном Игоря, Алексеем. Мы были примерно одного возраста, — Он мрачно улыбнулся. — Игорь растил своих детей в лагере, чтобы закалить их, поэтому мы делали все вместе — тренировались, ели из одной тарелки, проходили через один и тот же физический и психологический террор. Я завоевал доверие Алексея и мало-помалу узнал все, что мне нужно было для побега. Коды от ворот. Где они хранили ключи от дверей. Карты местности. Пути отхода. Нам потребовались годы, чтобы собрать все эти данные и составить план. — Так как вы оказались в Северной Африке? — Я вспомнила, как Тирни упоминала об этом. — Нам нужно было стереть наши следы и путешествовать запутанным путем. Кроме того, мы не были уверены, где Папа и Финтан. Нам говорили, что они не потрудились нас искать. Это было неправдой. Мой отец боролся не на жизнь, а на смерть, пытаясь вернуть нас. Игорь сказал ему, что мы не пережили младенчества. Но мы все равно нашли его. — Значит ли это, что тебя воспитали русским? — Я моргнула в замешательстве. — Ты говоришь на этом языке? Знаешь обычаи? — Да, и да. Русский — мой первый язык. Английский — мой второй, — Он использовал указательный палец, чтобы смахнуть пену с пинты стаута, отправляя ее в рот. — Как только мы нашли путь к Папе и Фину, мы наверстали все ирландское. Сначала был языковой барьер. Через несколько недель мы решили переехать в Нью-Йорк. Новое начало. К тому времени, как я ступил на Хантс-Пойнт, все принимали меня за коренного ирландца. — Тебе потребовалось несколько недель, чтобы выучить английский и звучать как ирландец? — Я быстро учусь. — Скорее, ты гений. — Твои слова, не мои. Я едва могла дышать, так сильно я была переполнена эмоциями. Теперь все имело смысл. Почему он убил Игоря. Почему он держал его череп, выдолбленный, на своем рабочем столе, служащий держателем для ручек. Почему Алексей был следующим в его списке. Братва — Распутины — лишили его матери, его детства, его будущего, его счастья. — Наши имена были единственным, что Игорь позволил нам оставить, — сказал Тирнан. — Было Рождество, когда он пришел за нами, и Мама повесила украшения с нашими именами на елку. Игорь сохранил украшения, чтобы дразнить нас ими. Я потянулась через стол, сжимая его руку. Меня так тошнило, что я боялась, что вырву свое собственное сердце. — Не жалей меня, Лила, — Он отстранился, его слова были приказом, а не просьбой. — Я больше не тот мальчик. Я сбросил свое прежнее "я", как змеиную кожу, оставив его в пыли моей собственной трагедии. Это Тирни я беспокоюсь, — Он двигал челюстью взад-вперед. — Часть ее осталась в Сибири. — Что ты имеешь в виду? — Она занимается саморазрушением. — А ты нет? — В конечном итоге, да, — Мрачная ухмылка тронула уголки его рта. — Хотя мой самоконтроль намного выше. Что он имел в виду? Я подняла руки, чтобы спросить, но он покачал головой и наклонил запястье, чтобы показать мне свои часы. — Твое время вышло, Золушка. Я посмотрела на время на своем телефоне. Он был прав. Прошло семьдесят пять минут. — Теперь, когда я выполнил свою часть сделки, не будешь ли ты так любезна позволить мне сводить тебя на ужин? — Хотя я не могла слышать его тон, я знала, что он произносил все, что говорил, едко. С достаточным количеством яда, чтобы убить змею. Наши лодыжки запутались под столом. Это было самое краткое прикосновение, и все же оно имело для меня такое большое значение. Я посмотрела на мужчину напротив стола и поняла, что влюбляюсь в него. Как и при каждом падении, как только ты теряешь равновесие, разбиться — это вопрос «когда», а не «если». — Да.