По твоей вине

[......]

В руке Кима его пальцы — такие же тонкие, как всегда, но сейчас они ледяные, будто мертвые, только все такие же мягкие. Ким сжимает их чуть сильнее, пытаясь передать через кожу свое тепло, свою уверенность. Пульс Порче под его ладонью бьется неровно, скачуще, но уже не так бешено, как полчаса назад. Тот тяжелый гнев выдохся, и теперь Порче похож на пустую блеклую оболочку человека. Слишком красивую для настоящего человека. Слишком тоскливую. — Пойдем спать, — предлагает шепотом Ким, но его голос звучит громогласно в этой темной, пыльной тишине. — Уже почти двенадцать. Порче кивает не сразу, но все же кивает. Руку вырвать не пытается, просто ослабляет хватку и первым же делает шаг в сторону двери. Ким тут же следует за ним, как безмолвная тень, внимательно следит за его состоянием, осторожно поглаживает большим пальцем выпирающую косточку на запястье, водит вверх-вниз методичными повторяющимися жестами и не отпускает. Телохранители тактично отворачиваются. В лифте Ким нажимает кнопку этажа, на котором живет Порче, намереваясь проводить его в комнату, но Порче, поймав этот жест, сильнее поджимает губы и отводит взгляд в пол. — Я не хочу оставаться у себя, — признается он, и слова выходят из него выходят тихо, но с той же несгибаемой прямотой, которая с некоторых пор стала ему свойственна. У Кима внутри что-то сжимается, становится холодным и тяжелым. Он видит эту уязвимость — в опущенных ресницах, в бегающем взгляде, что уже слишком давно не поднимался на Кима, избегая, в легком треморе свободной руки, которую Порче теперь прячет в карман. И ему хочется закричать, разбить что-нибудь от бессилия, от невозможности просто взять и вырезать из мира ту часть, что заставляет Порче так страдать. Испепелить все, что хотя бы немного расстраивает этого человека. И подспудно, вместе с этой щемящей жалостью, поднимается и страх — тихий, рациональный. Страх перед тем, о чем Порче может сейчас попросить. И Ким не уверен, что у него хватит сил поступить правильно. Так что когда Порче, наконец, впервые за последние полчаса поднимает на него взгляд, Ким уже знает, что тот скажет. Но терпеливо ждет. В эти секунды Порче и правда похож на котенка — промокшего, загнанного, ищущего хоть какое-то укрытие от непогоды. — Можно я у тебя останусь? — спрашивает робко Порче. Ким чисто физически не смог бы ему отказать. Ни за что. Никогда. Но все же с сомнением уточняет: — Ты уверен? Не думаю, что твой брат… — Не впутывай только его сюда, — тут же, почти резко, обрывает Порче, его голос снова набирает твердость, и весь вид выражает полное несогласие с попыткой Кима спрятаться за удобной отговоркой. — Если лично ты не против — я хочу поспать с тобой в твоей комнате. Но если против, то ничего страшного. Ким сжимает его пальцы в своей руке сильнее и качает головой. На губах появляется мягкая, усталая улыбка, через края которой так и плещется любовь. — Боже, солнце, ну как я могу быть против. Порче замирает, а затем его лицо — осунувшееся, бледное — медленно преображается. Напряжение в уголках глаз, как по команде, растворяется. Обкусанные губы растягиваются в ответную и, что важно, первую безболезненную за вечер улыбку. — Спасибо, — шепчет он ласково. — Тогда я зайду к себе, схожу в душ, переоденусь. И приду. Затем оборачивается к дверям лифта, которые как раз с мягким шиком разъезжаются, открывая знакомый коридор. Делает шаг вперед, и Ким, движимый инстинктом оберегать и опекать, автоматически следует за ним, выходя из лифта. — Мне подождать тебя в твоей комнате? Но Порче мотает головой, уже более оживленно. — Нет, не надо, Пи`Ким, ты наверняка очень устал. Готовься ко сну. Он разворачивается к нему всем корпусом, и в его взгляде теперь — не усталость, а нечто теплое, потрескивающееся, словно угольки после костра. Прежде чем Ким успевает что-либо сказать, двери лифта закрываются. Внутри Кима — странная смесь ошеломления и восхищения. Удивляется тому, как легко в Порче меняется настроение, словно кто-то внутри переключает панель передач; восхищается той красотой, что была вечным спутником Порче и особенно остро проявляется, когда он в хорошем расположении духа. Лишь спустя добрых секунд десять глупого ожидания Ким вдруг осознает — кнопку своего этажа он ведь так и не нажал, поэтому лифт просто покорно стоит на месте. Все на том же этаже. Позорище. Ким тихо, но с чувством, ругается себе под нос, бьет костяшками пальцев по нужной кнопке. Металл глухо отзывается под ударом, и, пока лифт едет вверх, он откидывается спиной на холодное высокое зеркало, встроенное в стену. В своей комнате на Кима накатывает волна полноценного осознания происходящего — он закрывает за собой дверь, не включая свет, и просто смотрит на стену. Киму страшно. Киму правда откровенно страшно. Провести ночь в одной спальне, в одной постели — это совсем новый уровень доверия, на который они прежде не выходили. И не то чтобы он против. Боже, как он «за»!. Весь последний месяц он мечтал именно об этом: чтобы каждое утро начиналось с этого мягкого, сонного лица на соседней подушке. Чтобы последним, что он видел перед сном, были темные ресницы Порче, прикрывающие глаза. Чтобы это пространство его квартиры, такое пустое и бездушное, наполнилось теплом его дыхания, запахом его шампуня, легким беспорядком его вещей. Ким хотел бы этого, но, наверное, не сейчас. Не так. Жутко и волнительно от мысли, к чему эта ночевка может привести. Он отлипает, наконец, от пола, вытаскивает из-за пояса торчащий пистолет и бросает подальше — не просто на тумбочку, как обычно, а прячет в ящик, чтобы ни в коем случае Порче не наткнулся на него взглядом и не расстроился еще больше. Чтобы этот холодный металл не напомнил ему ненароком снова о том, кем Ким иногда бывает для других. Следом на широкую кровать он почти швыряет бумажник, телефон и связку ключей от машины, по пути в ванную стягивает с себя одежду ленивыми, чуть деревянными движениями — все-таки, день выдался длинный, переизбыток эмоций в очередной раз дает о себе знать. Только под горячими струями воды Ким полностью расслабляется. А когда выходит из душа, задумывается. Обычно он не любит большое количество одежды во время сна, летом предпочитая спать и вовсе без футболки, но сейчас едва ли будет уместно остаться без штанов. Порче может неправильно его понять. Поэтому Ким роется в шкафу, перебирая купленные братом вещи с придирчивой осторожностью, и все же облачается в нечто, напоминающее пижамные штаны и белую футболку. Пока он перебирает вещи, внезапно натыкается на плоскую тяжелую коробку. Он не выдвигает ее с дальней полки наверху, только проводит пальцами по чуть пыльным и потертым краям, рассматривая и прислушиваясь к себе. Не то чтобы эта вещь вызывает в нем очень много эмоций, но все же что-то вызывает. Эта шахматная доска, подаренная ему больше десяти лет назад, продолжает жить в этой комнате даже тогда, когда он сам здесь не живет. И, пожалуй, это единственная ценная вещь, что здесь осталась. Ким на секунду задумывается все-таки достать ее, пощупать фигуры, просто посмотреть, но внезапно в этот самый момент раздается стук в дверь. Ким в последний раз жмурится, собираясь с мыслями, стряхивает пылинки с пальцев и закрывает дверцы шкафа. На пороге переминается Порче с несколько смущенным видом, но улыбается, поднимая голову на Кима. Он одет в такую же мягкую домашнюю одежду, видно, что только из душа, и весь он в эту минуту такой уютный и красивый, что Ким не находит подходящих слов, просто заторможено отодвигается на шаг, пропуская в комнату, и Порче юрко проскальзывает внутрь, словно опасаясь, что в любой момент дверь перед самым носом могут закрыть. Порче на секунду замирает, давая глазам привыкнуть к полумраку, который нарушает только призрачный свет города за огромным окном. А потом оживляется — вертит головой, впитывая пространство, взгляд скользит по гладким, пустым стенам, по минималистичной мебели, по идеально заправленной кровати. Делает несколько шагов вдоль стены. — О, у тебя тут, — говорит он с ироничным смешком, — довольно одиноко. Прежде Порче никогда не бывал в этой комнате, поэтому интерес понятен. Его вердикт, в целом, тоже, так что Ким просто складывает руки на груди и хмыкает, копируя легкий тон: — Ну, я здесь давно не живу. Вещей почти нет, так что да. Взгляд Порче продолжает исследовать, скользя по полу, по строгим линиям кровати, по пустой поверхности тумбочки. Словно ищет какую-то зацепку, след жизни, и, не найдя, он подытоживает с той же невинной прямотой: — Но зато просторно. И чисто. О, а это балкон? И с этими словами, не дожидаясь ответа или разрешения, Порче, словно привязанный невидимой нитью к новому открытию, стремительно выметывается на балкон. Движения легкие, быстрые, полные живой прыти. И это чудное, неудержимое любопытство вновь рождают ассоциацию со своенравным котом, которого пустили в новое пространство. Порче ходит, осматривается, «вынюхивает», и от этого кажется одновременно смешным, трогательным и совершенно неконтролируемым. Ким не может сдержать умиротворенной улыбки которая сама наползает на его губы. Кажется, Порче не просто пришел в себя. Теперь он берет инициативу, играется. Это не может не радовать Кима, поэтому он медленно идет следом и останавливается в дверях, прислонившись плечом к косяку. Порче уже наваливается на высокие бетонные перила, почти свесившись вперед. Внизу простирается Бангкок — вечно живой, дышащий. Мерцает бесчисленными огнями неоновых вывесок, фарами машин и окнами небоскребов. Просто размытое яркое пятно по большей степени. Городской гул, приглушенный высотой, доносится до них смутным, непрерывным шумом — басовитый рокот моторов, далекие сирены, обрывки музыки из какого-то ночного клуба. Это море света и звука явно завораживает Порче, и когда он оборачивается к Киму, в его глазах угадывается неподдельный восторг. — Вау, у тебя такой крутой балкон! Так красиво. Ким теряется, не совсем понимая. Ничего особенного он здесь не находит. Смотрит на город — ничего особенного. Смотрит на то же самое пространство, что видел сотни раз: стандартная бетонная плита, крыша над головой, пара простых кресел из тикового дерева, низкий стеклянный столик. Столик, на которой лежит пачка сигарет, оставленная им в один из последних визитов. Черт. — У тебя волосы еще влажные, — говорит Ким мягко, но стараясь вложить некоторую настойчивость. — Пойдем обратно. Восторг в глазах Порче моментально сменяется преувеличенной обидой. Он надувает губы совсем по-детски, а пальцы впиваются в холодный бетон перил еще сильнее, будто он собирается с ними срастись на случай, если Ким захочет оттащить его силой. — Но ведь совсем не холодно, — протестует он, и в его голосе слышится легкое нытье, на которое Ким никогда прежде не велся ни с кем другим. — Все равно. — Пару минуточек постоим? — Порче отклоняется всем телом назад, удерживая вес только на руках, обхвативших перегородку. Его взгляд ловит отблески городских огней. — Мне тут очень нравится. Ким вздыхает. Ким не ведется на такое. Он не тот человек, кому можно надавить на жалость, состроив щенячьи глаза, это однозначно. — Ладно. Вот только Порче Ким все еще не научился отказывать ни в чем, да и не факт, что когда-нибудь научится. Поэтому ему не остается ничего, кроме как пройти через порог и привалиться боком к той же перегородке, вставая рядом. Просто Ким понимает, что было бы преступлением загнать его обратно в стерильную тишину комнаты, когда он нашел здесь что-то, что его радует и делает таким живым. Так что Ким уступает — и не только поэтому, конечно. Стоит рядышком, но и не вваливаясь слишком сильно в личное пространство, просто стережет. Позволяет Порче засматриваться на ночной город, веселиться, восторженнно распахивать глаза. Порче запрокидывает голову, вдыхает полной грудью прохладный воздух, ловит какие-то новые детали в калейдоскопе огней и кажется в этот момент совсем юным и беззащитным в своем озорном ребячестве. Ким позволяет засматриваться и себе, только не на город — на Порче. Киму нравится видеть его таким — без груза разбитого сердца и без следов новой жизни в клане мафии, просто милым и воздушным, похожим на прошлого себя. Поэтому Ким любуются им, совершенно не скрываясь. Смотрит на его профиль, вырезанный на фоне моря огней, на легкую улыбку, играющую на губах, на то, как его грудь поднимается в глубоком, спокойном вдохе. Если бы Ким только умел, он непременно захотел это нарисовать. Возможно, чуть позже он возьмет себе за привычку фотографировать Порче в любой ситуации и в любой день, просто чтобы было больше воспоминаний и ярких деталей их жизни. А пока Ким тихо наблюдает за ним и подставляет лицо ночному ветру. На душе у самого будто бы становится в разы легче — пока над ними только бесконечное небо и безмолвная любовь. Но затем взгляд, почти против воли, снова скользит к пачке сигарет, и Ким досадливо отворачивается, пытаясь занять себя чем-то другим, найти что-то интересное в ночных огнях. Порче говорит совершенно нейтрально: — Ты как раз пока можешь покурить. И как у него так развилась наблюдательность, Ким даже не знает. Но, не меняясь в лице, легко отмахивается: — Да нет. Порче теперь отрывается полностью от созерцания ночных огней и переводит на Кима укоризненный взгляд. — Я видел, что ты хочешь. На самом деле, очень. В кабинете Кинна он так и не успел покурить как следует, только раздразнился. И сейчас, после этой эмоциональной встряски, его нервы все еще немного оголены, а привычное успокоительное лежит в двух шагах. Руки помнят точный вес зажигалки, пальцы сами сгибаются, представляя, как обхватывают фильтр. Но Ким упрямо стоит на своем, даже не моргнув. — Я не хочу курить рядом с тобой, — поясняет со всей прямотой, считая, что аргумент должен быть принят. Но ожидаемого понимания не следует. Напротив, лицо Порче мрачнеет, он склоняется ближе и сурово говорит, глядя прямо глаза в глаза: — Я на такое и обидеться могу. Почему ты из-за меня перекраиваешь свои привычки? Или мне уйти? — Нет, конечно, — вырывается у Кима сразу, голос звучит чуть резче, чем он планировал. Порче, получив этот ответ, удовлетворенно улыбается, выпрямляясь, и в его позе появляется что-то наставительное. — Ну тогда учись курить при мне, раз это часть твоей жизни, — бросает он, снова отворачиваясь к огням города. — Иначе как-то нечестно получается. Ким цыкает — вот же острый на язык какой вырос. Но в жесте Кима больше трепетного восхищения, чем настоящего раздражения. Порче нравится ему весь. Совершенно и полностью. Со всеми своими противоречиями: этой стеснительной уязвимостью и этой дерзкой прямотой, этими детскими гримасами и взрослой, выстраданной мудростью, его смешной, кошачьей любознательностью и стальной, несгибаемой волей. Ким от него просто без ума. Поэтому не может пойти наперекор. Ну как тут ослушаться? Он медленно, почти завороженно, выпрямляется, делает два шага к столику, и тут же подхватывает пачку. Бумага шуршит под его прикосновением. Он вытряхивает одну сигарету, зажимая между указательным и средним пальцами, достает следом из пачки и свою любимую зажигалку, щелкает на пробу несколько раз. Только после этого возвращается на свое место у перил и прикуривает, затягиваясь глубоко и голодно. Грудная клетка расширяется, принимая в себя дым. Веки ненадолго смыкаются сами по себе. Он понимает, конечно, понимает, почему Порче задела эта ситуация, и это даже удивительно, насколько Порче, в отличие от самого Кима, рассудителен. Ведь Порче просто хочет, чтобы Ким рядом с ним был настоящим, просит быть таким рядом с ним, даже пусть эта правдивость неприглядна, пусть наполнена дурными привычками. Порче хочет научиться принимать его любым, и просит Кима позволить ему это сделать. Ким тоже учится позволять. Первая струйка дыма вырывается из губ с тихим свистом и тут же разрывается ночным ветерком, уносясь в темноту. Он чувствует знакомый, едкий вкус табака на языке, ощущает, как дым заполняет легкие, тяжелый и горячий, а затем выходит обратно, вырываясь облаком, которое медленно тает в прохладном воздухе. Держит сигарету в опущенной руке, так, чтобы дым уходил в сторону, а не на Порче. — Ты мог бы переехать жить в эту комнату, — вдруг говорит Ким после третьей затяжки. — Тогда это будет твой балкон. Порче удивленно смотрит на него, раскрыв рот. — Что? — переспрашивает он, словно бы не услышав за шумом города. — Сюда? Ким равнодушно пожимает плечом. — Я не живу в комплексе. Мне не нужна эта комната. Ты мог бы переехать сюда. — И, подумав еще немного, добавляет авторитетно: — Плюс, на этом этаже никто не живет, здесь почти не бывает людей. Спокойно. Порче молчит несколько секунд, переваривая. Взгляд скользит с лица Кима на панораму за его спиной, а затем снова возвращается. — Ты не будешь оставаться хотя бы иногда? — спрашивает он, и в его голосе пробивается что-то, похожее на разочарование. — Буду. — А где тогда ты будешь спать? Ким на мгновение замирает, затем медленно подносит сигарету к губам. — Если ты позволишь, то с тобой, — мягко отвечает Ким. Он не улыбается, не переводит все в шутку, просто дает ему выбор. Конечно, Ким знает, чем подобное предложение может обернуться — ехидными издевками Танкхуна, недовольным ворчанием Порша. Но это не так уж страшно. Киму и правда бы хотелось, чтобы в этих стенах кто-то жил, чтобы именно Порче здесь жил. Чтобы обставил комнату по-своему, чтобы его вещи были разбросаны по периметру, напоминая каждой деталью о том, кто здесь хозяин. Чтобы у этого пространства появился еще один шанс на уют и гармонию. Никто, кроме Кима, не жил здесь с тех самых пор, когда в пять лет отец выделил ему отдельную комнату. И даже после того, как Ким съехал, нет буквально сбежал, вполне решительно заявив, что не собирается возвращаться, комнату не переделали, не отдали ни в чьи другие владения. Все эти годы она оставалась закреплена за ним, как незримое напоминание о доме, как молчаливое приглашение, которое Ким упорно игнорировал и не желал принимать. Возвращаться Ким действительно не планирует. Во всяком случае, навсегда. Поэтому решение кажется вполне резонным. И хотя Киму бы очень хотелось, чтобы Порче тоже не жил в комплексе, а жил именно с ним в его отдельной квартире, он пока не решается поднимать эту тему. Вполне можно начать с чего-то, вроде этого. На лице Порче все еще угадывается удивление, когда он обдумывает слова Кима. Даже неосознанно отпускает полюбившуюся ему перегородку из бетона. Но совсем быстро взгляд его проясняется, черты лица сглаживаются, и он делает шаг в сторону Кима. — Конечно! — восклицает Порче и разом сокращает оставшееся расстояние между ними, чтобы с озорством чмокнуть Кима в щеку. — Я не буду против. Если ты не против. Ким улыбается, но отводит руку с сигаретой подальше, чтобы дым не касался его. В ответ мажет губами за ухом Порче и свободной рукой несколько раз оглаживает по локтю, ощущая, что кожа под ладонью стала недопустимо холодной. — Я бы не предлагал. Затем он тушит сигарету, прижав ее к бетону перил — резкое движение, от которого остается темное пятнышко. Отходит обратно к столику, оставляя окурок в пепельнице, и оборачивается обратно к Порче. — Ты замерз. Уже теперь точно пойдем, — командует он строго, но с любовью, перехватывает Порче под локоть, совсем невесомо направляя. Порче больше не канючит, только кивает, в последний раз бросая взгляд куда-то вниз на полоску дороги, и плетется следом. Они заходят внутрь, и Ким закрывает за ними стеклянную дверь балкона, отсекая ночной холод и шум, оставляет только приоткрытым окно. Плотно задергивает шторы — они оба сильно вымотались, завтра никуда не нужно, так что Ким надеется, что им удастся от души выспаться. Первым делом он уходит в ванную, чтобы смыть с себя табачный едкий осадок — умывается, моет руки, снова чистит зубы, делает все, чтобы осталось как можно меньше напоминаний об этой дурной слабости. Когда он возвращается, в комнате уже горит ночник — глупая фигурка в виде облака окрашивает стены и мебель ласковыми мазками сиреневого цвета, погружая комнату в загадочную, но уютную атмосферу. Ким смотрит на этот ночник с удивлением — откуда он только взялся? Явно прикуплен Танкхуном, прежде у Кима такого не было, он даже не замечал его до этого момента. — Мы можем оставить этот свет? — спрашивает Порче, поднимая взгляд от телефона. Он сидит на краю кровати, словно не уверенный, что имеет право тут находиться — весь сжался, сгорбился, на кровать не ложится. Ким с усталой задумчивостью почесывает бровь кончиком безымянного пальца, глядя на эту непривычную картину, прислушиваясь к собственным ощущениями. Лишь затем вспоминает, что так и не ответил вообще ничего, поэтому рассеянно роняет: — Конечно. — А я могу лечь справа? Ким показательно округляет на него глаза, словно тот спрашивает абсолютную чушь. — Ты можешь лечь где угодно. Хоть поперек. Порче удушливо смеется, одновременно и веселясь, и смущаясь с полученного разрешения. Ким, чувствуя от такой реакции явный трепет, подходит ближе и ловит этот взгляд сверху вниз, стараясь вложить в него всю серьезность своих чувств, всю глубину. Плечи Порче немного расслабляются, и тогда Ким, уже не боясь спугнуть, проводит ладонью по его волосам, зарываясь в спутанные пряди. Склоняется, чтобы прижаться губами ко лбу — кожа горит под прикосновением, раскрасневшаяся после улицы. Порче под его рукой мурчит и льнет ближе. — Давай, котенок, — с очарованной насмешкой шепчет Ким, потираясь носом о нос Порче и снова пытаясь перехватить взгляд. — Пойдем ложиться. Порче фыркает, но покорно забирается на кровать с ногами. Осторожно, будто боясь что-то разрушить, он укладывается на правый край, откидываясь спиной на матрас. Ким убирает оставленные ранее ключи, бумажник и телефон, вытаскивает из-под Порче покрывало, скидывает на поверхность комода. Пока Порче копошится, забираясь под одеяло, Ким бесшумно обходит кровать с другой стороны и ложится рядом, оставляя между ними почти полметра пространства. Свое собственное тело Ким ощущает деревянным и неловким, когда укрывает обоих поплотнее в полной тишине и опускает голову на мягкую подушку. Несколько минут они лежат неподвижно, слушая дыхание друг друга. Оно кажется невероятно громким, почти карикатурно нереальным. Киму до странного волнительно — не так часто ему доводилось делить с кем-то постель. В основном это были братья в далекие времена детства, еще в более раннем возрасте — с матерью. Да и все, кажется. За всю жизнь у Кима не было отношений в нормальном понимании этого слова, не было человека, с которым хотелось бы вот так вот лежать, засыпать на одном матрасе под общим одеялом. И чтобы хотелось на утро этого же человека видеть. Этот момент сейчас кажется Киму интимнее, чем любой секс, который был в его жизни. — А можно лечь… к тебе? — вдруг слышится тихий голос Порче. Ким вздрагивает от неожиданности, затем еще больше удивляется от самого тона — виноватого. Так быть не должно. Он тут же поворачивает голову в сторону Порче и откидывает левую руку в приглашающем жесте. — Иди сюда, — шепчет Ким с полной готовностью и разглядывает его глаза — большие и красивые, выражающие одновременно и радость от того, что просьбу не оттолкнули, но и вместе с тем смущение на это. Порче медленно перекатывается через разделяющее их пространство, неловко путается в одеяле, но, преодолев все трудности, оказывается вплотную рядом и ныряет под руку. Плавно, словно боясь резким движением навредить, он укладывает голову на плечо, прижимаясь щекой к сердцу Кима. Волосы тут же щекочат кожу лица и шеи, и Ким покрывается мурашками от такого дивного и странного ощущения. Ощущения тепла. Близости. Ощущения Порче так рядом. Киму кажется, будто у него идет кругом голова, но он упорно делает вид, что все под контролем и кладет левую руку поверх тела Порче, обвивая за плечи и прижимая тем самым к себе чуть ближе. Ким не знает, правильно ли это. Ким не знает, не против ли Порче. Совсем некстати вспоминает, как когда-то в прошлом, в том самом лицемерном и сложном, они так же спали в доме Порче после одного из неловких, но приятных свиданий. На скрипучем старом диване в родительском доме Порче. Когда Порче на утро выпалил это ошеломляющее признание в любви, а Ким, совершенно сбитый с толку и будучи самым настоящим моральным уродом, смог только заговорить о завтраке. Ложь удушающая, как петля. — Удобно? — шепчет Ким ему в пушистую макушку, волосы полностью высохли и теперь приятно пахнут шампунем. Порче мычит что-то невнятное и осторожно кивает, Ким чувствует это движение своим телом. Они молчат некоторое время, лежа вместе в прохладном, но комфортном пространстве сонной спальни. Пламя ночника рисует на потолке расплывчатые сиреневые пятна, напоминающие реальные облака, и Киму даже забавно наблюдать за ними, рассматривать. Напоминает, как когда-то в детстве они с братьями так же бездумно смотрели в небо и пытались найти очертания животных. Спорили, ругались, иногда наперегонки спешили к матери, чтобы заставить тоже посмотреть и рассудить, когда случалось такое, что они не сходились во мнениях, кто же именно изображен на небе. Ким продолжает лениво рассматривать тени и отблески света на потолке, поглаживая медленно Порче от выступа плеча вниз, к локтевому сгибу, и обратно. Монотонно и ненавязчиво — намеренно убаюкивающе. Пытается стереть с него сегодняшний не самый приятный день, сгладить острые, режущие края всего пережитого, превратить в размытое пятно в памяти. Ким почти верит, что это работает — дыхание под его рукой становится глубже, ровнее, тело обмякает в его объятиях. Но затем Порче доказывает обратное, когда начинает чуть ерзать, пристраиваясь удобнее. Его колено несмелым движением находит пространство между ног Кима, а Ким позволяет оставить так, весь сгорая от чувств. Порче поднимает руки и аккуратно укладывает их на бок Кима, ладони ложаться плашмя на ребра, чуть ниже груди. Тепло от них проникает сквозь тонкую ткань футболки. Так приятно. Так странно. — Пи`Ким, — голос рождается словно бы усилием воли, такой он тихий и сдавленный. — М? — отзывается Ким, рука замирает на локте Порче. Порче вдыхает глубже, как ныряльщик перед погружением. Грудь его расширяется, плотнее прижимаясь к боку Кима, и на секунду кажется, что он вот-вот взорвется от этого вдоха. — Прости, что накричал на тебя. Слова выходят быстро, словно он боится, что их перехватят. Ким не отвечает сразу. Он поднимает руку, которая до этого лежала поверх одеяла. Его пальцы — длинные, с твердыми подушечками от струн — смыкаются поверх холодных, тонких костяшек. Ким не сжимает, а скорее заключает их в теплый, надежный футляр, согревая и передавая частичку своего спокойствия. — Ты можешь кричать на меня, сколько нужно, — говорит Ким, его голос низкий, ровный, без тени иронии или снисхождения, пытается вложить в него самую ярчайшую убежденность, на какую только может быть способен. — Сколько хочешь. Тем более, что иногда я правда веду себя, как идиот, мы это знаем. Порче снова шевелится в ответ, и, прежде чем Ким успевает опустить голову, чтобы посмотреть на него, Порче прижимается лицом к выемке под его челюстью, тем самым блокируя Киму возможность увидеть его выражение лица. Нос Порче упирается в кожу, дыхание вырывается горячим и влажным облачком. Оно обжигает. Не физически, конечно, но ощущение такое, будто каждый выдох оставляет на коже невидимый, пекущий след. Одновременно невыносимо приятно и мучительно-остро. — Я просто не хочу, чтобы ты думал, что я… — говорит Порче и обрывается, не в силах подобрать слово для того хаоса, что бушевал в нем тогда. Но Ким и без этого догадывается, что на языке у него вертится что-то неприятное, едкое, что-то из разряда: «неблагодарный», «истеричка» или «слабак». И он совершенно не хочет этого слышать вслух. Поэтому он все же слегка поворачивает голову, чтобы дотянуться губами до его виска. Это не поцелуй, а скорее просто легкое прикосновение. Ким чувствует под губами мелкую дрожь, едва уловимый пульс, бьющийся чуть быстрее, чем надо. — Я так не подумаю, — говорит Ким как нечто само собой разумеющееся. Затем он чуть встряхивает Порче левой рукой, не грубо, просто настойчиво, и, прихватывая губами короткие пряди волос на виске, добавляет: — Ничего дурного, что только может прийти в твою хорошенькую голову. Никогда. Ты имеешь полное право на проявление любой эмоции. Любого чувства, слышишь? Если ты злишься или не согласен со мной, если я облажался где-то, — Ким горько кривит губы и издает самоуничижительный смешок, — если напугаю тебе, хотя, надеюсь, конечно, что этого никогда не произойдет… Но, если произойдет, ты имеешь право об этом заявить. Настолько громко, насколько посчитаешь нужным, слышишь? Порче несколько секунд не отвечает, полностью замирая в его руках, как деревянная фигурка, но совсем скоро Ким чувствует, как ладони, которые он накрывает рукой, лишаются вдруг своего захвата, вместо этого Порче сам обхватывает его руку обеими ладошками и сжимает, словно массируя. — Мгм, — отзывается затем тихонько Порче, Ким чувствует, как губы его складываются в тонкую полоску, что касается сонной артерии на шее Кима. Порче ненадолго отодвигает голову — всего на сантиметр или два, чтобы было пространство для полноценного глубокого вдоха. Ким с удивительным умиротворением прислушивается к исходящим от Порче звукам, к ощущениям тела к телу, и с каждой секундой в его сознании разгорается все ярче и ярче мысль, чтобы такая жизнь становится их новой реальностью. Их совместная жизнь. Это то, чего он хочет. Ему очень нравится. Ни с кем другим, Ким знает точно, ему бы не было приятно и уж точно не захотелось бы снова — вот так глупо нежиться в кровати, прижиматься друг к другу с такой силой, будто бы не хватает места, в то время как больше половины кровати все еще пустует. Но с Порче — так приятно. Хорошо. — А я правда могу переехать сюда жить? — задает вопрос Порче прямо у ключицы Кима, тихий, немного сдавленный близостью. — Если тебе здесь будет лучше, конечно. Конечно, это не совсем то, что он бы хотел сказать. Потому что «здесь» — это все еще комплекс. Все еще эти стены, пропитанные памятью о выстрелах, о крови на мраморе, о ледяном ужасе в глазах Порче. Потому что «здесь» — это все еще не вместе с Кимом. — Я вообще не уверен, что хоть где-то в этих стенах мне будет лучше, — сознается Порче, делает паузу, а затем сам же смеется со своих слов, будто находя их и правда забавными. Вибрирующий звук проходится по всему телу Кима, но он невольно напрягается от интонации. — После того случая мне совсем странно здесь находиться. Да и раньше не то чтобы… Я пытался принять тот факт, что теперь это наш дом. Но теперь вообще как-то… Я понимаю, что вокруг куча охраны, Хиа тоже рядом, но мне… — голос срывается на шепот, полный щемящей, детской растерянности, губы все мажут по шее Кима, такие мягкие и теплые, но Киму самому становится страшно от произнесенных этими устами слов. — Так тревожно здесь. Не могу нормально спать. — Че… Ким хочет завыть. Хочет закричать. Да черт. Он просто хочет выкрасть это сокровище прямо сейчас и перевезти в свою квартиру навсегда, никого не спросив. Туда, где стены знают только музыку и тишину. Где единственный раздражающий и вредный для Порче запах — это запах его, Кима, сигарет. Где безопасность — это сам Ким, его собственное тело, поставленное между Порче и всем миром. Но он не говорит этого вслух, снова напоминая себе — нельзя торопиться. Слишком рано. Вместо этого его губы наконец отрываются от виска Порче, и он смотрит в темноту над его головой, подбирая другие, более осторожные слова. — Знаешь, я скоро собираюсь в тур. Порче замирает, затем снова съезжает немного вниз и опускает голову так, что Ким может лицезреть его затылок. — Я знаю, конечно, — с иронией отзывается Порче. — Ты иногда забываешь, что я поклонник Wik`a. Порче тихонько фыркает в ткань его футболки, и в этом звуке проскальзывает что-то теплое, почти улыбка, и хотя Ким ее не видит, он представляет ее прямо сейчас, рисует на потолке красивые изгибы и пытается в этом найти успокоение — чтобы не думать о ночных кошмарах Порче, обо всех его сомнениях и страхах, которые хочется уничтожить, разбить каждый из них. Хочется победить каждую тревожную мысль Порче, даже если на это уйдет много времени и сил. Он обязательно будет это делать. Ким так засматривается на эту воображаемую улыбку, что даже не находит ответ сразу. Лишь прокрутив слова Порче в своей голове несколько раз, он усмехается. — И то верно. Просто, знаешь, — Ким пытается сделать максимально будничный тон, совно собирается позвать завтра сходить утром вместе за кофе. — Я подумал, как тебе идея поехать со мной? — С тобой? В смысле, в тур? В другие страны? Но… — Я ни за что не позволю никому тебя обидеть. Гарантирую тебе твою безопасность. Сказанное вылетает из уст с такой абсолютной уверенностью, что звучит даже не как обещание, а как приговор любому, кто посмеет поднять руку или даже посмотреть недобро в сторону Порче. Ким знает, что способен на это. Порче (к сожалению) тоже знает, что Ким способен на это. Но если бы Ким не был уверен в себе и своих силах, он бы ни за что не стал утаскивать мальчишку так далеко от охраняемых стен комплекса. Он бы не стал рисковать. Но Ким уверен в том, что не позволить случиться ничему. Порче снова шевелится после услышанного, и на этот раз приподнимает голову — плечу Кима сразу становится как-то неправильно и холодно, когда знакомый вес пропадает, но он подавляет эти ощущения, отвечая на взгляд Порче. В сиреневом свете глаза его кажутся огромными, темными лужицами, в которых плещется не страх, но отчетливое сомнение. — Я не об этом, Пи`Ким, — Порче качает головой, и его волосы скользят по щеке Кима. — Я знаю, что ты… что я могу положиться на тебя в случае чего. Просто, — он запинается, ищет слова, — это ведь целые два месяца! Ты будешь со своей командой. Будешь очень занят работой, у тебя расписание, всякие мероприятия. Я буду мешаться. Последнее слово он выдыхает почти неслышно, но с такой горькой убежденностью в собственной незначительности, что у Кима скручивается желудок. Перед ним сейчас не тот смелый мальчишка, что хватался за оружие, кричал на него и на брата, разнимая их во время конфликта, не тот игривый и ласковый лисенок, научившийся вертеть Кимом, как вздумается, и получать то, что захочется. Нет, сейчас перед Кимом снова предстает тот разбитый человек из прошлого, что надеялся услышать слова о любви, но вместо этого получил только брошенное «прости» и из последних сил пытался сдержать слезы. Киму хочется, чтобы он никогда не смел сомневаться в себе. Только не он. — Эй, что за чушь? — вырывается у него с сердитым шипением. Ким не понимает, откуда в Порче столько противоречий, как он может после всего случившегося и после своих собственных таких смелых заявлений и поступков продолжать сомневаться в своей значимости. Но эта тоска в глазах, эта настойчивая позиция, будто бы Порче занимает чье-то время и чужое пространство — разбивают Киму сердце и вызывают почти физическое отторжение. Насколько же Ким подгадил в душе этого ангела, что даже после стольких попыток доказать свою любовь Порче все еще может хотя бы иногда думать, что ему не место рядом с Кимом? Ким вдыхает поглубже, пытаясь взять эмоции под контроль и не взорваться чересчур резкими убеждениями. Он обнимает Порче крепче, буквально впиваясь пальцами в локоть, но взгляд его мягок, словно шелковые простыни, и он смотрит прямо в глаза — высматривает душу, пытается мысленно передать все то, о чем думает, что он чувствует. — Ты не будешь мешаться. Ты будешь со мной. — Ким приподнимает голову, чтобы склониться к Порче близко-близко, его губы почти касаются губ Порче, и тогда он говорит, с ударением выговаривая каждое слово: — Это единственное, что имеет значение. Мы вместе. Разве нет? Порче замирает, завороженный открытием, и это одновременно и смешно, и до одури грустно, если подобные вещи все еще вызывают в нем волну удивления. — Тем более, я думаю, что ты заслужил отпуск вдали от этого места. Готов поспорить, что кузены и Пит отлично провели время. Это, конечно, будет не то же самое, все-таки, ты прав, будет определенное расписание, разные города, но… Знаешь, это на самом деле, очень интересно. Порче заторможено кивает, впитывая каждое слово, как откровение. — Просто подумай, — уже тише добавляет Ким, снова падая головой на подушку, но продолжает следить за реакцией Порче из-под полуприкрытых век. — Если не захо… — Нет, хочу! — тут же взрывается Порче, всем телом подпрыгивая на матрасе. Затем он начинает бегать взглядом где-то по стенам над головой Кима и задумчиво тараторит: — Это очень крутой опыт, и вообще я бы очень хотел быть все это время с тобой. А на следующий год, когда я буду уже учиться, я вряд ли смог бы поехать с тобой куда-то так надолго. Ким ласково улыбается. — Верно мыслишь, нужно пользоваться моментом. — Надеюсь, Хиа не слишком разбушуется. — Ничего, — Ким совсем невесомо щелкает его пальцем по носу, наблюдая, как Порче фыркает совсем по-кошачьи. — Я поговорю с ним. Порче улыбается восторженно, смотрит на Кима несколько долгих медовых секунд с таким одуряющим обожанием, что голова идет кругом. Так красиво. Хочется делать его таким счастливым каждую минуту своей жизни. У Кима никогда не было особой цели. Сбежать от семейных дел, возможно, чего-то добиться в карьере, если повезет. Оберегать братьев из тени. Что-то из этого, возможно, он считает так или иначе своими целями. Но какой-то единой и определяющей всю его суть у него никогда не было. Не было смысла жизни. Теперь Ким понимает, что этот смысл жизни смотрит прямо на него, и Ким хочет отдать ему все, что есть у него, только бы Порче улыбался так каждый день и был в безопасности. Ким отвечает мягкой улыбкой, поглаживает несколько раз по волосам, поправляя спутавшиеся прядки сбоку и целует Порче в переносицу. — Ну все, — шепчет он, — давай, ложись отдыхать. Порче снова кивает и укладывает голову обратно Киму на плечо, потираясь время от времени щекой о ткань футболки. Ким осторожно поправляет сбившееся одеяло. Тишина снова смыкается над ними, пока они вот так лежат, уютная, бархатная, как само это одеяло, что спасает от сквозняка. Воздух в комнате густеет, пропитываясь тишиной, запахом свежего белья и ароматом шампуня Порче — сладковатым, как миндаль и ваниль. Сиреневые огоньки на потолке все так же отплясывают мягким светом, и Ким, опуская веки, уже почти уверен, что Порче засыпает, но тут он снова начинает сопеть и перебирать пальцами складки на футболке Кима, словно бы пытаясь выстроить из них какие-то известные только ему одному фигуры. — Пи`Ким? — раздается этот тоненький голосок, разбивая сплетенную вокруг тишину, и Ким с улыбкой убеждается все крепче, что готов слушать его до скончания веков — в любое время суток, сквозь любую усталость. — М? — лениво отзывается он, приоткрывая один глаз. — Ты спишь? — Нет. Порче опять копошится, до чего же неугомонный, Киму даже смешно. Удивительно — смешно и уютно. Не раздражительно. Совсем нет. Такой милый, непоседливый Порче не может не нравится тоже. Порче приподнимается на локте, и ладонь Кима, что все это время обнимала и поглаживала локоть, перемещается на его теплую шею у основании челюсти. Ким смотрит на его лицо, в очередной раз восхищаясь. В свете ночника кожа Порче кажется нереальной — не просто бледной, а перламутровой, будто сотканной из самого мягкого лунного света и тончайшей глины. Ким осторожно, почти с благоговением, проводит большим пальцем по подбородку, очерчивая скулы, и любуется им. А затем Порче склоняется ниже к нему и целует. Сперва это просто касание, ничем не отличающееся от того невинного поцелуя, что Ким сам не так давно оставлял — на его волосах, на переносице, на лбу. Что-то мягкое и целомудренное, пропитанное исключительно благоговением. Но почти сразу Порче приоткрывает рот, проводит языком по верхней губе Кима, ласкающе, но уже совсем не невинно. С очевидным намеком и просьбой. Ким без лишних мыслей отвечает, целуя глубже, чуть приподнимает голову, впиваясь в мягкие губы настойчивее, удерживая за шею, чувствуя каждый мускул, каждое движение под кожей. Порче выдыхает шумно через нос и опускает одну ладонь Киму на сердце, пальцы растопыриваются, впиваются в ткань футболки, будто пытаясь поймать ритм. Он склоняет голову немного в бок, меняя угол, поцелуй становится еще глубже, совсем интимным. В какой-то момент движения Порче перерастают в какой-то резкий, настойчивый захват, он прижимается теснее, уже почти нависая над Кимом. Языки встречаются резко, чувственно, и в этом есть что-то пьянящее и бесстыдное. Ким ненавязчиво направляет в нужное русло слегка хаотичные, неумелые движения Порче и держится из последних сил, чтобы не сорваться. Этот мальчишка делает с Кимом что-то невероятное. Ким слишком долго мечтал о нем, и с каждым днем держать себя в руках все сложнее. Особенно сложно, когда Порче — вот такой. Когда он целует сам с дерзостью и напором, когда он льнет ближе, когда смотрит на Кима без страха, когда каждым движением разносит по телу разряд тока и будто бы ощущает его сам. Это очень опасная смесь, и Ким, чувствуя, как его железная выдержка расплавляется с каждой секундой, сбавляет темп. Старается утихомирить пыл Порче, чуть замедлить, чтобы поцелуй снова перешел в более безопасное русло. Но затем, черт возьми, Порче, явно несогласный с Кимом, цепляет зубами его нижнюю губу, медленно оттягивает. И это всякий раз сносит Киму крышу, как в первый раз. Он понимает, он понимает на остатках здравого смысла, что это нужно прекратить. И тогда против собственной воли Ким отрывается, но лишь на сантиметр. Их губы все еще соприкасаются, обмениваясь влажным, горячим дыханием. В голове сплошной бардак. — Ты чего такой? — сбитый шепот проскальзывает прямо в приоткрытый рот Порче. Вопрос полон изумления, восхищения и ужасного предчувствия. Порче медленно, совсем нехотя, приоткрывает глаза и смотрит на Кима — в глубинах зрачков плещется что-то темное. — Мне просто очень плохо без тебя, — говорит Порче без какой-либо интонации, и его голос такой же тихий, прерывистый. Брови Кима взлетают вверх. — Так я здесь, — говорит он, и это звучит почти глупо. Такой простой, бесполезный ответ на такую сложную, многоступенчатую боль. Порче смотрит на него еще некоторое время, а затем прикрывает глаза, опуская голову Киму на плечо. — Знаю, но мне очень страшно временами. Киму самому становится на мгновение страшно. От этой хрупкости, от этой открытой раны в голосе Порче. От того, как по его лицу всего на мгновение пробежала судорога перед тем, как он спрятался в складках одежды, не давая считать свое выражение. — Что я могу сделать, — спрашивает надломанно Ким, поглаживая по волосам, — чтобы тебе было не так страшно? Порче вздыхает. — Просто будь рядом, пожалуйста. Будь со мной. Ким обнимает крепче. — Я буду. Порче согласно мычит, оставаясь в таком же положении — приподнявшись на локте, но уткнувшись низко в плечо Кима. Из-за позы тело все напряжено, Ким осторожно водит ладонью, пытаясь стереть любые следы тревоги, но затем в горле застревает вопрос, который мучил уже слишком давно. Ким задумчиво смотрит в сторону окна, где за шторами таится ночь, и продолжает обнимать Порче. — Ты боишься за меня или самого меня тоже? — спрашивает Ким, пытаясь натянуть на свой голос фильтр беззаботности, который все никак не хочет держаться. Порче напрягается в его руках совсем до предела, становясь словно каменным. Сердце Кима пропускает удар. Порче отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Лицо мрачное и строгое. — Пи`Ким, — выговаривает он, и в этом одном слове — целый спектр эмоций: укор, предупреждение, грусть. Ким вздыхает. Ладонь снова соскальзывает с шеи вверх, пальцы погружаются в мягкие волосы у виска, очерчивают линию роста, а затем находят знакомое место — нежную кожу за ухом. Он начинает ласково почесывать ее кончиками ногтей, зная, как Порче это нравится. Надеется тем самым сгладить углы. — Ничего, Че, я понимаю, — говорит Ким примирительно. — Ты был прав, когда говорил, что я палач. Немного пафосно, конечно, но год назад мне бы это даже и польстило.— он коротко смеется, пытаясь сбросить напряжение, но, не встретив ответного веселья в глазах напротив, тут же стихает, абсолютно пристыженный попыткой выставить все дурной шуткой. Говорит уже серьезнее: — Я просто хочу, чтобы ты знал, что я не люблю эту свою сторону. И, хотя я ее не люблю, мне приходится мириться с ней тоже. Без этого, думаю, я бы просто не дожил до своих лет, ну знаешь… Но еще ты можешь быть уверен, что я никогда и ни за что не причиню тебе вред. Никогда. Он смотрит на Порче, ожидая кивка, понимания, простого принятия. Либо же, напротив, отрицания и обвинений. Но Порче смотрит на него так, будто видит насквозь, будто читает каждую ноту его души, которую Ким и сам не всегда в силах разобрать. — Пи`Ким, — повторяет Порче, и его голос теперь тихий, но невероятно твердый. — Я люблю все твои стороны. И эту тоже. Ким замирает, не веря своим ушам. Никто и никогда не говорил Киму, что любит даже ту неприятную и ожесточенную сторону его души, которую он годами носил на себе, как доспехи, пока не съехал из родительского дома, а затем, наоборот, стал прятать за семью замками и меньше вспоминать. Ким сам был не способен полюбить себя таким. Он мирился с этой стороной — использовал, когда было нужно, понимал, что для выживания это и правда необходимый аспект. Но полюбить был не способен. А этот мальчишка заявляет вдруг, что любит. Этот хрупкий, изломанный им же самим человек, смотрит на него прямо сейчас и говорит это так просто, но в то же время — так искренне. Ким смотрит на него, и в голове — белый шум. Язык будто прилипает к нёбу, он не находится, что сказать, и тогда Порче продолжает: — Я все еще не привык, да и не знаю, смогу ли, к тому, как у вас тут все устроено. Как вы можете так спокойно обсуждать такие вещи, вроде ранений, убийств, да и все остальное. — Он замолкает, прикрывая глаза и обдумывая, словно пробуя прямо сейчас в своей голове расставить все эти странные реалии их жизни. Затем немного качает головой, опять поднимая веки. — Мне это правда непонятно. И, конечно, все мои шаблоны давно порваны. Ты больше не просто Wik для меня, но… Я не против, понимаешь? Ким чувствует, как теплая ладонь Порче поглаживает его щеку, пока глаза Порче, такие мягкие и большие, смотрят преданно прямо на него. Смотрят так, будто обнимают каждой своей крапинкой. Порче говорит: — Я не против узнавать тебя другого, даже если это все… довольно сложно. Но теперь я знаю тебя лучше. За этот месяц, что мы провели вместе, я узнал тебя лучше, чем когда-либо, и нет, я не боюсь тебя. Возможно, меня пугает все остальное, но, — Порче усмехается с горьким сожалением, — как будто это нормально для адекватного человека. Вы же здесь все двинутые… Не в обиду. Но это не значит, что я отказываюсь принимать другую твою сторону. Ким немного разбито смеется, прижимаясь плотнее к теплой ладони, что гладит его лицо, и внимательно смотрит на Порче, вбирая в себя каждое сказанное им слово. Чувствует, как весь он, глупый и не заслуживающий совершенно этого, получает самую высшую награду в этом мире. И чувствует себя счастливым. Порче тем временем скользит ладонью на лоб Кима, убирая челку, рассматривает кожу с особым вниманием, а затем улыбается и снова опускает глаза на Кима — взгляд становится еще темнее, и Киму даже кажется, что где-то на дне этих чудесных карих глаз теперь отплясывают чертята. — Не буду врать, что эта твоя сторона не завораживает меня тоже, — Порче наполняет легкие воздухом, и признается: — Пугает, да, иногда. Но завораживает. Как твой последний альбом. Странное сочетание эмоций, — улыбается, поглаживая Кима по ключицам. — Я знаю, что ты не навредишь мне. Я тебе верю. И еще я знаю, что если любить человека, то любить всего. Именно так я и делаю. Поэтому не нужно думать, что я боюсь тебя или за что-то осуждаю. Киму кажется, что его собственные кости трещат от переполняющих его чувств. Как прежде ему всегда тяжело было говорить эти слова, как он не умел этого совершенно, и как теперь легко и трепетно он выдыхает в ответ: — Я тоже люблю тебя. Так сильно люблю. До бесконечности, — думает он, глядя в эти карие глаза, где танцует отражение сиреневого света. До разложения последнего атома их телах. До того самого большого взрыва, который, наверное, и породил вселенную — потому что то, что он чувствует, не могло родиться из тишины и покоя. Оно могло родиться только из катаклизма. Из их катаклизма. И поэтому Ким не притягивает, а буквально дергает Порче на себя — резким, почти отчаянным движением, в котором смешивается потребность в близости и страх, что этот момент ускользнет. Обхватывает обеими руками. Объятие получается сильным, крепким, в нем слышится щемящее «никогда не отпущу». Но в следующую секунду, когда Ким слышит над ухом сдавленный писк, он заставляет себя умерить пыл, опасаясь сделать больно. Теперь же обнимает Порче до абсурда бережно, как хрустальную вазу, которую раздавить можно в одну секунду, но оторваться от ее совершенства просто не в силах. Порче смеется ему в шею и продолжает удерживать вес, опираясь одной рукой на матрас, другой — Киму на солнечное сплетение. Ким закрывает глаза, зарываясь лицом в мягкие, пахнущие ванилью волосы у его виска. Вдыхает. Глубоко, жадно, с закрытыми глазами. Запах шампуня, тепло кожи, сам факт существования Порче здесь, в его руках. Дышит им, дышит и не может надышаться, чувствуя каждый кончик пальцев на своем теле сквозь тонкую ткань футболки, слушая, как этот мелкий, но уже совсем не нервный смех, разбивается о стены его комнаты, наполняя ее звуками жизни, которой тут не было годами. — А еще ты очень сексуальный с пистолетом в руках, — внезапно сообщает Порче. Его голос звучит задумчиво, почти невинно, как если бы он комментировал шоу по телевизору. Но в тот же миг влажный кончик языка проходится по шее Кима — от ключицы к челюсти. Медленно. Намеренно. Будто бы… дразняще? У Кима на лице застывает глупое выражение. — О. — Хотя и с гитарой в руках ты нечто, — делится тем временем Порче, словно бы не замечая замешательства Кима, но скорее — ярко наслаждаясь им. А затем он прикусывает прямо там, где под кожей с перебоями теперь колотится пульс Кима. Не больно, но вполне ощутимо прихватывает зубами - головокружительно ощутимо. Ким против воли сглатывает, и все его тело каменеет. Все сложные, философские мысли о бесконечности и катаклизмах мгновенно испаряются, уступая место панике напополам с голодом. — Че… Прежде чем Ким успевает среагировать и что-то сделать, да хотя бы подумать, чтобы что-то сделать, Порче выпутывается из его ослабевших объятий, но вместо того, чтобы лечь, он садится возле Кима на колени и, сложив невинно перед собой руки, смотрит на него сверху вниз. А в глазах его — уже не чертята отплясывают даже, бушует настоящий семибалльный шторм. — Честно, не могу определиться, что заводит больше, — мягко добивает Порче, и в его голосе так слышна эта удивительная, дерзкая провокация. Ким настороженно молчит и смотрит на Порче без единой эмоции на лице — как смешной стопкадр. Но ему требуется приложить неимоверные, поистине героические усилия, чтобы не наброситься на Порче прямо сейчас. Чтобы не перевернуть, не прижать обратно к матрасу и не доказать на деле, что именно может «заводить» и до каких пределов. Он сжимает челюсти так сильно, что болят скулы.