Красные локоны, пропитанные сигаретами и неловкостью

Мысли кипят, как будто свежий чай с ромашкой и свежими яблоками. Руки Джисока сложились в замок, уперевшись в лоб, который пронзала мигрень. Однако болело больше всего его сердце, чистое, невинное и такое яркое. Он словно сходил с ума от одной мысли, что исчезнет кто-то ещё. Только не Хёнджун, только не Сынмин. Он злился на них, таил эту мучительную боль внутри. Один разговор с Ханом расколотил его хрупкое и шаткое сердечко, он с самого начала знал, что что-то не так, чувствовал это, как пульсацию внутри черепной коробки. Опухоль давила всё сильнее и его короткие ногти впились в кожу рук. Квак тихо всхлипывал и глядел в пустой угол главной комнаты. Раньше там была стопка непросмотренных дисков и кассет, а теперь там лежала кучка пыли, крошек имбирного печенья и фантиков от приторных конфет. Подорвавшись с места он вытер слёзы, которые скрылись в бледной коже щёк. Глаза налились кровью, сердце набирало обороты и стучало быстро, как метроном. Он поднял голову наверх, разглядывая нити паутин и застрявших внутри них мух, словно смотрел на пытки крылатых мучениц. Джисок устало вздохнул, втянув выступающие из ноздрей сопли и плюхнулся на койку, когда-то давно пренадлежащую Джуёну. Он свернулся калачиком, дрожа от боли в глубине головы, пока костлявые руки судорожно искали Ккито на соседней койке. Прижав ободранного и помученного бирюзового кролика он окунулся в запутанную паутину мыслей. За эти несколько недель произошло слишком много, он не был готов к таким качелям, с которых он больно упадёт лицом в дождевую лужу. Хёнджун курил вторую сигарету за раз. Дым окутал его пальцы, заплаканное лицо и помутнённый разум, не менее запутанный как и у Джисока. Худые фаланги дрожали, роняя давно потухший окурок тонкой сигареты. Вина поселилась в нём как ленточный червь, гуляющий по разуму и отравляющий и без того больную головушку. "Прости меня, Джисок-хён, Прости меня, Сынмин-хён", думал он, не прекращая повторять из раза в раз это проклятое слово из шести букв. Развернувшись, он быстрым шагом пошёл к лестнице на крышу больницы. Доковыляв до крыши, он достал невидимку из волос, которые когда-то заплетали уже безжизненные и мёртвые руки Джуёна и ещё живые пальцы Квака. Он открыл замочную скважину двери на крышу, закрыв за собой её с тихим щелчком. Ноги зашагали к краю крыши и он остановился, глядя вниз. Каменный мост, асфальт и озеро, где летом купались такие же как он дети. Вода блестела в свете беспокойной и слезливой ночи, словно заманивая к себе Хёнджуна. — Если разбежаться, то я упаду в воду. — тихо пробубнил он. — Я не хочу этого. Выбор есть всегда, но я не вижу его... Он помотал головой, отойдя от края крыши, не смея даже смотреть вниз на свои подкашивающиеся ноги. Срываясь, он в слезах побежал на выход с крыши, быстро спускаясь и закрывая дверь. Хан поспешно пошёл в ту ванную комнату, в которой произошла самая первая и травмирующая смерть — туалет, в котором повесился Ли. Закрыв скрипящую дверь он уставился в зеркало. Его руки дрожали и он стал судорожно открывать ящики камодов. Пальцы, вытеревшие сотни слёз нашли маникюрные ножницы и он уставился на них пустыми глазами. Он поднялся с колен, шатаясь и спотыкаясь, направившись к тому самому зеркалу, которое десятки раз разбивали разозлившиеся на себя дети. — Я больше никогда не совру тебе, Джисок-хён.. Хёнджун приоткрыл рот, отмерив расстояние от уздечки и до кончика языка. Сглотнув в последний раз, он поднёс ножницы к краю места, где он соединялся со дном ротовой полости.

Sang. Avaler. Larmes.

Он в слезах сплёвывал кровь в раковину, глядя на отрезанный наполовину язык. Хан схватил махровые полотенца, промокая алые реки, лившиеся с его лабий прямо на кафельную поверхность. Он знал, на что идёт. Он понимал, что больше никогда не скажет ни одного слова, никогда не почувствует вкус любимых конфет, не сможет соврать или сказать правду.