Красные локоны, пропитанные сигаретами и неловкостью

Сынмин спокойно лежал на койке, даже не дёргая веками или обсохшими губами. В мыслях его больной головы копошились ветви воспоминаний: госпитализация мамы, алые реки, льющиеся в дрожащие ладони... Слёзы Джисока и Хёнджуна. Он качался на могучих ветвях красных лиан с бусинами, раскачивая слабыми ногами взад-вперёд. Ему казалось это болезненно бесконечным, отчего сердце колотилось в груди. Пульс учащался. Внезапно, когда он повернул голову, лианы послушно расступились перед ним и появился Хан, молча жестикулирующий пальцами короткую фразу. "Проснись." Сынмин глупо захлопал глазами. Быстро соскользнув с упругих кровавых лиан, он хотел побежать к нему, но тот в мгновение пропал. Ноги стали ватными, как у куклы, и он упал вниз. Открыв глаза он встал в холодном поту, он стал ощупывать своё лицо, руки, грудь. На теле мальчика был больничный халат, а в ярённой вене была впившаяся игла, проходящаяся трубкой до капельницы. Сынмин должен был найти их. Встав с койки, он взял стойку с капельницей и потащился к окну. Пока он спал, начало холодать. Не было снежных хлопьев, зыбучих сугробов или облаков, лишь знобящий и ледяной ветер. Глаза блуждали по двору больницы, словно выискивая фигуру с красными волосами, в джинсовой юбке и ветровке. Хёнджун стоял во дворе, не курящий, не плачущий, лишь ровно стоявший на ногах и смотрящтй вдаль. Во рту была медицинская вата, слегка прилипшая к остаткам отрезанного языка. Он постоянно с труом сплёвывал накопившуюся слюну с кровью на асфальт, глядя, как она мгновенно засыхает на холоде. Прошло всего пару дней с того момента, как он лишился языка. Было больно, непривычно и трудно. Его лечащий врач ещё не знал, что Хан его отрезал, но сеанс завтра, так что он ещё успеет ему всё показать и попытаться объяснить. Сынмин вышел на улицу. На ногах были мягкие тоненькие тапочки, на лодыжках — носки, а на теле поверх медицинского халата была старая куртка, почти разорванная и десятки раз заплатанная и зашитая его же руками. Он спокойно подошёл к красноволосой звёздочке, пока тот улыбался и смотрел на него. Ослабевшие руки обвились вокруг фигуры в ветровке, обнимая того так крепко, насколько он был в силах. Сынмин прервал тишину первым. — Хёнджун-и, где Джисок? Он жив? — тот лишь помотал головой и пожал плечами, на что получил вопрос, которого так боялся. — Почему ты молчишь? Хан отвёл стыдливые очи и приоткрыл рот: показалась влажная вата, пропитанная слюной и кровью, а за ними — незаживший срез языка. Его глаза расширились и он уставился в шоке, в то время как чужие уста сомкнулись и он сжал губы, не возвращая взгляда. Он хотел было объясниться, но на мгновение забыл, что теперь он всю жизнь молчит. Сынмин вздохнул, поцеловал того в сжатые уста, слегка коснувшись их языком. Хёнджун слабо поддался ему, приоткрыв рот и скользнув рукой к его затылку. Прервав это кроткое касание губами, они прижались друг к другу, словно желая слиться в единое целое. Стать сильнее, вместе. — Мне так стыдно перед Джисоком, Джун-ни.— пробормотал Сынмо, вжавшись в плечи красноволосого и разрыдавшись от горечи на сердце. — Я должен извиниться, я не хочу терять его. Их глаза встретились и Хан кивнул, вытирая большими пальцами его слёзы. Он встал на цыпочки и чмокнул того в места, где прокатились слезинки. Взявшись за руки, они пошли в главную комнату. Они знали, что Джисок был там. Открыв скрипучую дверь, перед парой возникла самая несчастная и печальная картина: Квак лежал на койке когда-то живого Джуёна, укутанный в большую кофту Гониля. Он был похож на Чонсу, который всегда сворачивался калачиком когда спал. Открыв глаза, Джи увидел перед собой Сынмина и Хана, что обеспокоенно смотрели на него, таким взглядом треьего проводили в больницу отец с матерью. — Прости меня, Джисок-хён. Я так виноват перед тобой. — с глухим стуком рыжеволосый упал на колени, уложившись лбом на край койки. Его плечи дергались, а весь он дрожал так, словно охваченный ледяным ознобом. — Я не хотел, чтобы ты повторил судьбу Джуёна, если узнал бы. Квак помолчал пару минут, пока слёзы Сынмо не утихли. Его глаза были полны слёз, и как только он моргнул то горячие хрустали капнули на худые руки, сложенные на коленях. Он шмыгнул носом и бросился в объятия. — И ты меня прости, Минни. — он уткнулся носом в широкие плечи, такие родные и тёплые. Джунхан мягко улыбнулся и вытерев слёзы встал на ушибленные коленки, обнимая их обоих, сплочая и делая ближе друг к другу.

Silence. Larmes. Amour. Sommeil.