Красные локоны, пропитанные сигаретами и неловкостью

Вечером Хëнджуна вызвал его лечащий врач, который был мрачен и уныл, хотя всегда улыбался и был ласков с ним. Усадив слегка опечаленного юношу, он заглянул в виноватые глаза, гуляющие по кабинету, лишь бы не столкнуться с чужими, но такими родными голубыми радужками. — Сынмин мне всë рассказал, и причину тоже. — не отрывая взгляда говорил он, утрамбовывая документы об полированный стол из досок. — Твоя мать заберëт тебя через две недели, подготовься, собери вещи и успей отвыкнуть от своих... друзей. Эти глаза сверлили юную душу, а слова били отбойными молотками по ушным раковинам, словно по фарфору. Мама его заберёт? От неë не было вестей с того времени, как Хëнджуна сдали в больницу. А как же Сынмин-хëн? Джисок? Он не сможет их оставить одних. Только не сейчас. Стук нового пузырька таблеток В-5 разбудил красноволосого от раздумий. — Это последний курс таблеток, Хëнджун. После них перейдëшь на более эффективные лекарства. Иди. — голос врача был строг, он явно не хотел разглагольствовать и говорить с тем, кто, грубо говоря, уже не сможет сказать ни слова. Выйдя из кабинета, Хана чуть не вырвало от тревоги. Этот взгляд, тембр голоса, давящая тишина и предательски трясущиеся коленки чуть не свели его с ума, ещё немного, и у него бы остановилось его хрупкое сердце. Вялые стопы ровно встали на пол, и их владелец заковылял в главную комнату, потихоньку всхлипывая. Слëзы текли рекой, шаг стал быстрее, сердце заболело. Хëнджун открыл дверь и бросился обнимать Джисока с Сынмином, отчего те удивлëнно уставились на него, но крепко обняли. — Джун-ни, что случилось? — черноволосый тихо спросил, поглаживая ладошками по чужим лопаткам. В ответ на вопрос он получил лишь мычание и несвязные попытки сказать хоть что-то. Сынмо вздохнул, вырываясь из объятий и беря в руки старую записную книжку и красную ручку с запахом клубники. Он передал их Хану. Дрожащие руки выводили кривые иероглифы, из них получились слова, а затем и предложение без точки в конце. "Доктор сказал, что через две недели я покину больницу". Разноцветные глаза одновременно расширились, выражая полное потрясение и шок. Джисок мгновенно почувствовал, как нижние веки наполнились слезами, начиная бесконтрольно течь по щекам, как реки, всхлипы переросли в негромкие мычания и мольбы. Сынмин молчал. Внутри что-то щëлкнуло, очень громко и с больным треском. Он не сможет отпустить его. Он не сможет позволить себе отпустить эти мягкие руки, шëлковые волосы и обкусанные губы. Его обкусанные от нервов пальцы запутались в красных лианах, а руки сжали хрупкое тельце, не желая выпускать. — Я не смогу тебя отпустить, только не сейчас. — сердце обливалось кровью, пока глаза слезились. Строки, написанные этими руками ранили его как кинжалом меж лопаток. — Я не смогу без тебя, ты — всë что у меня осталось, не считая мамы. Хëнджун зарылся тому в плечо, разрыдавшись ещë сильнее, он был всегда таким ранимым и сдержанным, но сейчас эмоции выплеснулись как кровь из носа при тревоге. Он закричал так, как будто его мучил кто-то глубоко внутри, терзал и царапал острыми когтями, пытаясь разгрызть нутро клыками. Джисок плакал тише, но сильнее. Кожа лица успела покраснеть, губы распухли, а нос и нижние веки приобрели румяный оттенок, но не от смущения или злости, а от насморка и слëз. Он прижался к паре, и они впустили его в свои объятия, став маленьким клубочком, что желали видеть друг друга каждый день до самой смерти, и никогда не исчезнуть. Поздней ночью Сынмин и Хëнджун не спали. Они сидели в бывшей палате второго, пока он аккуратно курил, чтобы не задеть ватку и рану на языке. Иногда он кашлял, не в силах впустить дым в лëгкие. Сынмо стоял поодаль от него, не желая схватить приступ удушья от дыма. Они молча находились друг с другом, и эти пересекающиеся взгляды, поцелуи и жесты были больше чем слова. Хан качал ногами, туша сигарету об оконную раму и кидая вниз. Сынмин подошëл к нему, разворачивая лёгкое и поддатливое тело к себе. Руки легли на чужие колени, пока мягкие руки красной звëздочки легли на впалые щëки, нежно обхватив его лицо. Губы соприкоснулись в чувственном и неумелом поцелуе. Никто из них не умел целоваться, даже никогда и не учился. Как только они разорвали контакт, между губами была ниточка слюны, которую Сынмин быстро вытер и прижался лбом к груди Хëнджуна, пока руки обвились вокруг талии. — Я не хочу отпускать тебя. Я не знаю, что мне делать, если ты уедешь. — тихий и хриплый голос отдавался в ушах эхом, а слова повторялись множество раз глубине внутри черепной коробки. Хан начал жестикулировать фразы, превращая их магией рук и пальцев в предложения, которые рыжеволосый понимал как никто другой. "Я люблю тебя, мы справимся." В один миг по парам глаз начали течь горячие слëзы, такие же как их сердца, пылающие от любви друг к другу. Прижавшись лицом к груди Хëнджуна, Сынмин тихо замычал, то ли от слëз, то ли от приятного запаха чужой пижамы, пропитавшейся сигаретным дымом, свежей выпечкой и приторным кофе по утрам. — Я никогда не видел таких сильных как ты и Джисок. — тихо и неразборчиво, Хан пробормотал слова. Язык ещë не зажил, и говорить было больно, но он не мог держать эти слова внутри себя. Он не мог осознать факт того, что ему придётся уехать. Каков шанс, что они ещë встретятся? Каков вообще шанс, что они останутся живы? В любом случае, их больные от любви души тихо твердили одно. Они никогда не исчезнут. Утро. Прошло две недели. В углу комнаты стоит набитый вещами рюкзак, на пыльном телевизоре лежат вещи, плеер, пачка сигарет и Ккито, на бирюзовой ткани которого были пятна парного молока, нечаянно пролитого из-за дрожащих рук. Раскрыв сонные глаза, Хëнджун потëр веки и с трудом встал, похлопывая себя по щекам. Разбудив Сынмина и Джисока они пошли на завтрак, бесшумно ступая по кафелю мягкими тапочками. Рис со свининой, рагу с фасолью и овощами, какао с пенкой сверху и обезжиренные йогурты с манго. У каждой комнаты разное меню, на соседних столах сидели другие дети: кто-то носил с собой стойку с капельницей, кто-то проверял уровень сахара в крови, кто-то ездил на инвалидных колясках, разукрашенных гуашью и обклееных наклейками. Все они были такими разными, но такими родными друг для друга. Тихо допивая какао, Хан глядел на вынутую изо рта ватку, пропитанную кровью и слюной. Он завернул еë в салфетку и метнул в мусорку, попадая точно в цель. Сынмин принëс три пузырька с банановым молоком и одну трубочку. Он открыл каждую бутылочку, он скольжением передавал их каждому за их столом. Вставив трубочку, он дал его Хëнджуну, на что тот губами сказал "спасибо" и стал пить. Рëв недорогой машины во дворе больницы, стук низких каблуков и звяканье серебряных украшений. Мать Хан Хëнджуна. Она стояла и разговаривала с его лечащим врачом, закуривая сигарету и пшикаясь сладкими духами. Такая серьëзная и холодная, но заботливая и тревожная женщина, ставшая хорошей мамой. Ожидая своего сына, она облокотившись на машину болтала с врачом. Вся тройка шли к выходу из больницы. Хан был одет в рубашку и джинсовую юбку, на запястьях были браслеты, когда-то сплетëнные руками Джуëна. На ногах были носки, которые не много продырявились из-за кроссовок, которые он сегодня нацепил. В кармане были припрятаны сигареты, грязная от красок зажигалка и плеер. Выдохнув, он вышел на улицу, медленно идя в сторону мамы. Заметив сына издалека, она потушила бычок о подошву туфель, с точной меткостью кидая еë в мусорный бак. Шаг красноволосого ускорился. Он бросился в тёплые материнские объятия, утыкаясь носом в шею, пропахшую никотином, гарью и духами. Глаза начали намокать от радости и печали одновременно, обжигая бледную кожу женщины. — Джу, врач мне всë рассказал. Мы купим таблетки и ты пойдëшь на поправку. — Хëнджун тихо кивнул и отстранился. Он отошëл от мамы, беря Сынмина за руку, который стоял недалеко от осчастливенной семьи, которая будет снова. — Это Сынмин. Я его очень люблю, мама. — неразборчиво пробормотал он. Глаза женщины расширились, но удивлëнное выражение лица быстро сменилось в заботливый взгляд и лëгкую улыбку. Заметив еë одобрение, зрачки загорелись радостью и Сынмо подхватил лёгкое тельце в воздух, кружа и улыбаясь. Джисок рядом с ними широко улыбнулся, слегка похлопав в ладоши. Мама Хана посмотрела на него, подойдя и спросив. — Рад за них, да? А кого любишь ты? — вопрос стал ударом под дых, и сдержав слезы, Квак ответил. — Моя любовь улетела на облака. Там он будет счастливее, чем здесь. — взгляд женщины смягчился и она с сожалением приобняла Джи за плечи. Хëнджун был словно пушинка в объятиях Сынмина. Поставив того на землю, их губы слились в прощальном поцелуе, в котором было бесконечное количество любви. Они никогда не забудут друг друга, ни-ког-да.