Под куполом

I just need someone in my life to give it structure To handle all the selfish ways I'd spend my time without her

You're everything I want, but I can't deal with all your lovers Saying I'm the one, but it's your actions that speak louder

Giving me love when you are down and need another I've got to get away and let you go, I've got to get over

But I love you so

The Walters, «I love you so»

      Трейлер-душевая находился у реки, чтобы проще было менять воду.       Франц проскользнул мимо вновь играющего с собаками Бруно и со всех ног побежал к спасительному фургончику, умоляя всех на святых о том, чтобы больше никого не встретить по дороге.       Он понятия не имел, как много спермы осталось на теле, да и не горел желанием проверять. Любое прикосновение к коже казалось отравленным, словно её пропитали смертельным ядом.       Курт — дикий кот с ядовитым членом и жёлтыми глазами.       К счастью, внутри никого не оказалось. Франц прикрыл дверь, разделся и поскорее прыгнул под душ. Кнопка, поворачивающая клапан подачи воды, нажалась не с первого раза, затем глухо скрипнула, и, наконец, с потолка хлынула еле-тёплая струя.       На полке в углу стояли несколько подписанных шампуней, лежало мыло в аккуратной коробочке и пара мочалок. Он уже начал яростно тереть лицо, когда заметил светло-голубую бутылочку с красно-розовой клубничиной посередине.       Курт пах клубникой. Именно этим шампунем.       Осторожно, словно кто-то мог внезапно ворваться, Франц выдавил немного себе на ладонь и принюхался — один в один: сладковато-химозный, насыщенный запах свежих ягод.       Ленты давят на живот, дразнят ягодицы нежным шёлком, во рту тает солоноватый привкус спермы. Он хороший мальчик, поэтому стоит на коленях и делает всё, что ему велят.       Очень хороший мальчик.       Пальцы сами скользнули к вставшему члену, огладили головку и сжали яйца. Дыхание участилось, все посторонние мысли сбились в малопонятную кучу. — Шире рот.       Сперма на лице ощущается обманутыми ожиданиями.       Возбуждение пухло в груди и медленно расползалось по всему телу. Лёгкое движение вверх-вниз — и колени подкосились.       Франц проехался лопатками по кафелю, сдавленно застонал и вдруг услышал посторонний звук. Помимо него, в душевой находился кто-то ещё. — Твою же мать! — собственный вскрик получился писклявым, глаза широко распахнулись.       Курт поморщился и кинул футболку к валяющимся на полу леггинсам, переступил через бортик и зашёл в кабину. — Не ори, не один же. — Что… что ты делаешь? — Франц вздрогнул и отдёрнул руки от лобка, мгновенно краснея. — Спасибо, что не в комнате, — парировал Курт.       Он нажал на кнопку пуска воды и выдавил шампунь на пальцы, специально толкнул Франца голым плечом. Душ стал горячее. — Ты же знаешь, что мыло вредит твоему мини-другу? Или мама тебя этому не учила? — Я вовсе не этим занимался! Просто… просто мылся, — тягучая ложь облила губы, словно ему вновь кончили на лицо.       Оправдания лишь ухудшили ситуацию. — Мне плевать! Дрочи своим, а к моему не прикасайся своими грязными ручонками! — грубо бросил Курт, однако даже не подумал отодвинуться.       Закапывать себя ещё глубже Франц не стал и отвернулся.       В узкой душевой места с трудом хватало на двоих: они постоянно сталкивались, задевали друг друга и почти дышали в затылок.       От горячей воды поднимался пар, единственное зеркало над маленькой раковиной запотело.       В детстве Францу нравилось рисовать на стёклах. Запотевали ли они от перепада температур или от его дыхания, палец сам тянулся и рисовал что-нибудь эдакое: грустную рожицу, цветок или облачко с назревающим дождём.       Бабушка ругалась, била по рукам, ставила в угол и заставляла целый час перед сном читать молитвы. Он послушно читал, а потом рисовал снова.       С годами под стареньким матрасом появился украденный у одноклассника пустой альбом, дешёвые краски, присланные матерью из Кишинёва, и кисточки, купленные на зимней распродаже на накопленные за год карманные деньги.       Запрет наконец запомнился, отложился в памяти, однако желание не угасло.       Вот и сейчас Франц потянулся и вывел на стекле ногтем очертания клоуна: нос, лохматые волосы и колпак. Улыбнулся краешком рта и тут же прикусил язык.       Господи, прости меня грешного, за грехи мои.       Бог его никогда не прощал.       За спиной раздался смешок, намыленная рука застыла у груди, так и не дошла до мытья живота. — Ты всех феерично обманул, Айко. Соврал, что не умеешь улыбаться, — Курт хмыкнул и приблизился почти вплотную. — Тебе показалось, — шёпот соскользнул с кончика языка и растворился в паре. — Даже сейчас?       Горячий поцелуй накрыл подбородок, перетёк к шее и обжёг ключицы. Первый — и не в губы; Франц удивлённо выдохнул и тут же почувствовал разочарование.       Вода показалась ледяной, он замер, боялся лишний раз шелохнуться под настойчивыми касаниями грубых пальцев. Укусы перемешивались с засосами, расцветали на бледной коже алыми цветами порока.       Обломанный зуб оставлял свой, особенный след, впивался больнее и ярче остальных. Круг из куклы и пса замкнулся.       Курт неторопливо лизнул шрам, пересекающий плечо, и накрыл ладонью кадык, сдавил крепче нужного — так, что кислород перестал поступать.       Франц отшатнулся и упёрся спиной в мокрую стену, попытался вдохнуть, но хватка лишь усилилась. В висках застучали молоточки, в носу противно засвербило.       Из-за паники он не смог не то что закричать, даже засипеть, и лишь застыл, в приступе ужаса разглядывая медленно расплывающееся от жара лицо. Кошачьи глаза смеялись.       По тонкому носу с еле заметной горбинкой скатывались капли, ноздри раздувались. Один дышал, второй задыхался. — Я буду душить, пока ты позволишь, — неожиданно серьёзно произнёс Курт. — Они все будут, пока ты наконец не скажешь о том, чего действительно хочешь. Стекло порежет только, когда треснет. Чего ты хочешь, Айко?       Франц попытался тряхнуть головой, тело предавало и не двигалось. Участь стеклянного мальчика — расплавиться, вместо порезов на коже остаются вмятины. — Всё продолжается, пока ты молчишь. Кислород не поступает, — Курт стоял вплотную к нему, сжимал так сильно, что лопались сосуды.       Склизкая капля упала с носа на запястье и размазалась бордовой лужицей. Тьма наступала одновременно со страхом. Дорожки слёз текли по лицу, и одинокий всхлип потонул в сипении. — Режь или продолжай терпеть, — хватка наконец разжалась, и на правую щёку обрушилась болезненная пощёчина.       Франц поскользнулся и в последний момент удержался за мокрые плечи Курта, шатаясь и хватая губами желанный воздух. — Кошмар не закончится, пока ты сам его не прекратишь, — смех сменился яростью, зрачки потемнели и расплылись. — Так ли тебе нужен кислород, Айко, если ты за него не борешься?