Под куполом

I hope you feel what I felt When you shattered my soul 'Cause you were cruel and I'm a fool So please let me go

But I love you so (please let me go)

The Walters, «I love you so»

      Франц спрятался на привычном месте, в закутке за камнями, и засел над альбомом.       История Курта и Джиджи не укладывалась в голове, казалась ужасно неправдоподобной.       Человек, который уничтожает, не мог вставать на колени и умолять — ни сейчас, ни раньше.       Карандаш вновь набросал портрет, только на нём Курт не выглядел порочным — скорее печальным, с опущенными уголками губ и грустным гримом на лице.       Франц всегда считал себя Пьеро, тоскующим по неведомой Коломбине, но на самом деле им был Курт. Не тот, злой и с железной хваткой ледяных пальцев, прижимающий его к стене в душевой, а другой — с кольцом в кармане брюк, обнажённый и открытый.       Футболка и леггинсы исчезли, по атлетичному телу скатывались крупные капли дождя. Он стоял в лесу, у этой самой фермы, и поднимал руки вверх, словно пытался дотронуться до тяжёлых облаков, медленно ползущих по мрачному небу.       В траве у бледных ступней валялось разбитое хрустальное сердце и переливалось во вспышках молний. Часть осколков разлетелась по земле, навсегда потерялась среди багровых, увядших роз с острыми шипами и жухлых лепестков.       Грим тёк по коже, и чёрные слёзы капали с подбородка, размазывались, превращали лицо в серую, бесчувственную маску.       В реальности светило солнце, однако Франца трясло от выдуманного печального холода и суровой тоски. Он ужасно жалел, что не захватил из трейлера с собой краски и не мог окрасить всё в те цвета, которые всплывали в голове. — Лизбет просила, чтобы мы порепетировали с обручем, — Курт без труда перемахнул через обломки стены и остановился в паре шагов от Франца. — Что ты здесь делаешь? Или тренировки не для всех? — Я… я… просто рисовал… ерунда, — он вздрогнул от неожиданности и поскорее перелистнул страницу на пустой лист. — Да, да, конечно, пойдём. — Рисовал вместо работы? — Курт наклонился, хотел уже взять альбом, но Франц замотал головой и покрепче прижал его к груди: — Нет… нет, не надо.       На мгновение повисла гнетущая тишина, казалось, что даже птицы и кузнечики замолкли, прислушиваясь к происходящему. — Что? — среди безразличия скользнула нотка удивления. — Не надо его брать, — повторять было страшно, однако куда страшнее становилось при мысли о том, что Курт может там увидеть, — пожалуйста. — А если я возьму? — зелёные глаза насмешливо прищурились. — Я хочу — значит, получаю.       Франц промолчал. Пальцы предательски дрожали, во рту набиралась горькая слюна — предвестница нервной рвоты. Слишком слаб, чтобы ответить, слишком испуган, чтобы не защитить что-то дорогое.       Послушные мальчики не слушаются и прячут заплаканные глаза. Первый отказ пахнет грядущим поражением. — А если я возьму? — спокойно повторил Курт и опустился на корточки.       Его рука легла на твёрдую обложку альбома, чуть надавила, впрочем, недостаточно, чтобы вырвать из цепкой хватки. Лишь проверял, как долго сможет продлиться сопротивление. — Я не стекло… Я… я не могу резать и трескаться, — все силы Франц бросил на то, чтобы голос не слетал. — Просто прошу, чтобы ты не брал.       На самом деле стеклянный мальчик треснул ещё очень давно, просто никто этого не заметил, даже он сам. — Дорожишь своими почеркушками больше, чем самим собой? Тело трогать можно, а рисунки — нет? — Это разное. — Разумеется. Одно дело — ты, и совершенно другое — ерунда, которую можно нарисовать сколько угодно раз, — Курт расправил плечи и привалился к мшистому камню. — Нельзя. — Что нельзя? — Нельзя нарисовать сколько угодно раз, — прошептал Франц, испуганно мотнув головой. — Сколько тебе лет, Айко? — Двадцать, — он вздрогнул, когда тёплые пальцы задели подбородок и чуть приподняли, заставляя вскинуть взгляд.       Несколько мучительно долгих минут они неотрывно смотрели друг другу в глаза. У края серовато-зелёной радужки плескалось нечто незнакомое, печально-тяжёлое, поднимающее со дна памяти те воспоминания, которые Франц предпочёл бы утопить навсегда.       Курт открыл рот, но так ничего и не сказал. Молчание затянулось.

*****

      Марица Истрати родилась в Молдове в 1964 году и вместе с родителями переехала в Берлин в возрасте двенадцати лет. В школе её избегали и сторонились все, кроме Генриха Хофманна, которому уже стукнуло пятнадцать.       Их дружба не продлилась долго: в шестнадцать Марица забеременела от него и родила близнецов. Один ребёнок родился мёртвым.       Родители Генриха забрали выжившего мальчика и назвали Францем, отказавшись официально признавать его мать.       На тот момент Генрих уже отбывал наказание в тюрьме за распространение наркотиков — первое из трёх. Домой он вернулся лишь, когда Францу исполнилось три года, и через две недели сел повторно.       После третьей отсидки он вколол себе смертельную дозу героина и умер в возрасте тридцати лет.       До совершеннолетия Марица прожила с отцом в Мюнхене, куда тот переехал после развода. С сыном она общалась лишь на его дни рождения, приезжала для пятиминутного свидания каждый год.       В девятнадцать лет вышла замуж и попробовала предъявить права на Франца, однако проиграла все суды и уехала обратно в Кишинёв вместе с новоиспечённым мужем.       Вплоть до одиннадцатилетия сына отправляла ему подарки и письма и умерла за две недели до его двенадцатого дня рождения от прогрессирующего туберкулёза.       Бабушка всегда говорила, что все проблемы Франца заключаются в нём самом, его родителях, шлюхе-матери, которая так и не смогла дать сыну достойного воспитания.       Он замаливал перед Богом грехи, регулярно ходил в церковную школу и носил на груди деревянный крестик на красной верёвочке.       Бог всегда учил прощению, но так и не смог простить маленького Франца Хофманна.       Детские молитвы не искупали всего груза, что висел на плечах семьи. Иконы темнели, когда Франц проходил мимо; Дева Мария шептала бабушке и священнику, что за его спиной стоят демоны.       Приходилось молиться чаще и дольше, умолять Господа о пощаде за то, что родился у недостойной женщины, за то, что убил брата-близнеца в утробе, за всё то, что успел натворить за свою недолгую жизнь.       До шести лет существовать в доме Хофманнов было терпимо. Обладая от природы мягким характером, Франц научился не расстраивать бабушку, выполнять все её приказы и предугадывать желания.       Он точно следовал советам дедушки и во всех случаях полагался на него, прятался в шкафу его кабинета и прибегал по ночам, чтобы порисовать при свете керосиновой лампы.       В 1990 году дедушка умер, а бабушка порвала все рисунки, которые они нарисовали вдвоём. Франц окончательно остался один: стекло треснуло и порезало лишь его самого.