Розовые кролики

Слепящий белый свет софитов выжигал сетчатку. Максим стоял один в центре огромной, проглатывающей его сцены, сжимая в потных ладонях гриф своей черной, потрепанной гитары. Впереди — море лиц, но море мертвое, ледяное. Свет экранов телефонов поднимался из зала, как болотные огоньки. Кто-то лениво помешивал коктейль, кто-то смотрел на него с откровенной скукой, кто-то с осуждением. В горле стоял ком, мешающий дышать. Он уложил взмокшие, липкие от холотного пота пальцы на струны и, ощупывая гриф вслепую, дернул. Звук родился уродливым, кривым. Музыка набирала силу, но с явными, предательскими огрехами — фальшивые ноты впивались в тишину, как занозы. В нос ударил едкий, воображаемый запах сигарет, и слюна во рту стала вязкой от внезапной, тошной никотиновой ломки. Максим приоткрыл рот, и из него вырвалось что-то бессвязное, набор звуков, а не слов. Но он пел, громче, настойчивее, пока его собственный голос, набрав мощь, не начал вытягивать его из этого кошмара вперед, за кулисы реальности. Мир поплыл, поплыл и потемнел, а он… он открыл глаза. Яркий утренний свет, смягченный ажурными белыми шторами, заливал комнату. Он моргнул, пытаясь вернуть себе ориентацию, и взгляд его наткнулся на причину пробуждения. — Доброе утро, краш-шавчик. Адам сидел на низкой деревянной табуретке рядом с его кроватью, ухмыляясь. В его руках была старая, видавшая виды акустика Макса, которую он, видимо, откопал в недрах багажа. Пальцы Адама лениво перебирали последовательность аккордов, а из уголка его рта, где зажата была сигарета, вырывалась струйка дыма, отчего его «ш» и «с» приобретали легкую, шепелявую мягкость. — Доброе утро, это когда тебя не будят, — голос Максима прозвучал на удивление хрипло, будто он и вправду только что сорвал его на том кошмарном концерте. И ведь не пил вчера, — промелькнуло в голове. Он с недовольным видом перевернулся на живот, уткнувшись лицом в прохладную ткань наволочки. —А я считаю, доброе утро — это когда соски горят и ноют, а кое-кто не несет за это никакой ответственности. Макс сглотнул с таким громким, сдавленным звуком, что ему стало стыдно. Он уставился в щели между половицами пола, боясь вдохнуть полной грудью. Щеки залил предательский жар, по спине пробежали мурашки, а на лбу выступила испарина. Сон как рукой сняло. Он все помнит. И теперь Адам здесь, чтобы добить? Высказать все? Сломать ему оставшиеся целыми ребра? — Расслабься, все в порядке. Ну, подергал и ладно. Я не в обиде. Мне даже… понравилось, — Адам с легкой, смущающей ухмылкой провел пальцами по струнам, извлекая тихий, звенящий аккорд. — Но, пожалуйста, больше так не делай. Как бы пьян я ни был. —Да, я… — Максим почувствовал горьковатый привкус разочарования, но тут же отогнал его прочь. — Я понял. Прости. Адам махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи, а затем вынул сигарету из губ и протянул ее Максиму, почти до конца выкуренную. В этом жесте было что-то настолько интимное, настолько доверительное, что Максим, не раздумывая, свесился с кровати, принял ее и затянулся глубоко, до хрипоты. Он представлял, что всего минуту назад этот фильтр касался губ Адама. По-юношески острая, всепоглощающая влюбленность заставляла его внутренности плавиться, а мысли путаться. Почему Адам не избегает его? Зачем пришел будить именно так? Почему делится с ним сигаретой? И почему вообще он сидит здесь, в чужих апартаментах, в одних боксерах, с гитарой в руках на рассвете? — Агх… Я устал бренчать на твоей палке. Двигайся, — Адам аккуратно прислонил инструмент к стене и поддел босой ногой его голень, торчащую из-под одеяла. Максим повиновался молча, быстро отодвинулся к холодной стене, освобождая место. Кровать была чужой, съемной, но за последние несколько дней он успел к ней привыкнуть. Адам лег рядом, и его тело, худощавое и горячее, мгновенно нашло удобное положение; он закинул ногу поверх Максима, как будто так и спали всегда, и тут же закрыл глаза, погружаясь в сон. Макс не успел и слова вымолвить. Глядя на расслабленное лицо друга, он и сам почувствовал, как тяжелые веки сами собой смыкаются, увлекая его обратно в теплую, дремотную негу. --- …Максим выжимал из гитары визгливый, нервный тремоло. Влад в ответ лишь удивленно хмыкнул, а Саша саркастически, с преувеличенным пафосом захлопал в ладоши. Репетиционная база в собственном городе, по окончании гастролей, была тесной и душной, с голыми стенами, поглощающими звук. Об акустике не могло быть и речи. Адам пел почти шепотом, чтобы не резать слух, а Влад, покачиваясь на стуле, лишь отбивал ритм ногой, имитируя ударные. — Фигня это все. Если мы здесь ради меня и Макса, то можно закругляться. Мы и так лучшие в этой группе, даже без репетиций, — Саша, с деловым видом кивнув, сунул отобранную у Максима электронную сигарету обратно ему в карман и нетерпеливо забарабанил по деке своей гитары. — Погнали уже похаваем. —Куда? — Дима, до этого сидевший с отсутствующим видом, вдруг встрепенулся, и его лицо озарилось надеждой. —Лишь бы пожрать, — Адам неодобрительно оглядел компанию, но, видя всеобщий ажиотаж, сдался, закатив глаза. — Ладно, куда? Макс, ты чего хочешь? —Я? А почему я?.. —Мнение детей — самое важное, — с напускной важностью провозгласил Влад, уже спрыгивая с барабанного возвышения. — Только, умоляю, не кофейня. —Я бы… я бы остался еще позаниматься, вообще-то… — Максим неожиданно даже для себя поднял взгляд на Адама, и в его глазах читалась тихая мольба. Все остальные, как по команде, тоже уставились на вокалиста. Дима ловко подхватил момент. Он аккуратно обнял Сашу за плечи и снизил голос, сделав его заговорщическим: —Так, слушайте. Мы тогда пойдем подкрепимся, а вы тут… позанимайтесь. Если что, мы вам принесем. Чего всей группе бездельничать, а? —Конечно, лучше отлынивать всем, кроме вокалиста, — Адам с недовольным видом порылся в своем рюкзаке, достал потрепанную тетрадь и ручку, уселся прямо на краю сцены, поджав под себя ноги. — Ладно, валите. Я пока попробую накидать что-то к новому тексту. Притащите мне шаурму и латте. —Мне тоже самое, — почти выкрикнул Макс, и его лицо просияло так, будто его не на дополнительную репетицию оставили, а подарили билет в Диснейленд. Остальные исчезли с такой скоростью, словно их и не было. Максим распахнул единственное в зале окно, впуская внутрь струю прохладного, свежего воздуха, и с облегчением выдохнул. Его пальцы вновь нашли струны, но теперь он играл что-то новое, незнакомое, рождавшееся здесь и сейчас. Адам пытался сосредоточиться на тексте, но мелодия упрямо уводила его мысли. В конце концов он отложил тетрадь, прикрыл глаза и просто слушал. — Что это ты играешь? —Не знаю. Просто перебираю аккорды. «Просто перебираю аккорды», — мысленно передразнил его Адам, чувствуя укол профессиональной зависти. Эта спонтанность звучала честнее и глубже, чем все его выверенные конструкции. Зависть тут же сменилась восхищением. Он быстро уловил последовательность и начал тихо подпевать, мычать мелодию. Максим же, увлеченный, то сильно зажимал струны, то едва касался их, извлекая тягучий, скрипучий звук. — Не хватает крещендо, — Адам резко вскочил на ноги, беспокойно оглядываясь по сторонам. — Ты вторую гитару брал? —В машине, на заднем сиденье. Адам стрелой рванул к парковке, через мгновение вернулся с электрогитарой в руках, будто боялся, что мелодия остынет без него. Быстро настроив инструмент, он неуверенно брякнул пару аккордов, нашел нужный и, бросив Максу «Вот, смотри», показал ему: —Здесь, вместо Bb9 и Аb7 — только Eb. Звучание стало выше, мажорнее, почти праздничным. Максим неуверенно повторил, но тут же нахмурился. —Я задумывал нечто более лиричное. Это не в тему. —В том-то и фишка, — Адам хитро улыбнулся. — А дальше — только два аккорда, до самого конца. Ab7 и Gm. Сыграешь? Максим фыркнул, но сыграл, как велели. В душе скребла обида: опять он все переделывает под себя. Неужели нельзя хоть что-то оставить в его, максином, варианте? Он уже собрался возразить, как Адам начал петь. Громко, с надрывом, словно кричал в пустоту. В его пении не было слов, только долгий, протяжный звук «А-а», который от контраста с мажорной музыкой резал слух. Максим резко оборвал игру. —Ты поешь в миноре. —Верно. —Но музыка-то мажорная! Это диссонанс. —Ага, — Адам приблизился вплотную, прищурился. — Заставляю почувствовать боль через музыку. И это сработало. Мысль была гениальной в своей простоте. Как еще передать свою боль, если не заставив другого ощутить этот раздрай на себе? Максим начал играть с начала, следуя поправкам. Адам подхватил, но на этот раз пел тише, едва слышно, набирая силу лишь к самой кульминации. — Должен быть очень тяжелый текст, — тихо заключил Максим. Адам лишь кивнул, продолжая напевать уже без аккомпанемента. Время словно застыло. Они не репетировали — они творили. Максим невольно следил за его руками, за тем, как он откидывает со лба непослушную прядь. И ему дико захотелось коснуться этих волос, провести пальцем по скуле. В ушах зазвучал голос Димы: «Кажется, это заметили уже все…» Была не была? — Слушай… Мы уже больше года вместе в группе, но я почти ничего о тебе не знаю… В личном плане, — его голос прозвучал срывающеся. Пение оборвалось. Адам обернулся, в его взгляде читалось любопытство. Он перебрался на широкий подоконник, достав пачку сигарет. —И что же ты хочешь узнать? —Ну, не знаю… У тебя кто-нибудь был? Были ли отношения? И… ищешь ли ты их сейчас? Максим нервничал, не зная, как подступиться к главному. Он сунул руку в карман толстовки, достал вейп и, следуя примеру Адама, затянулся, едва не закашлявшись от резкости. —Какой ты любопытный, — Адам усмехнулся, отставив гитару. — Не было. Не ищу. А ты? —Да так же… — Максим почувствовал, как по щекам разливается предательский румянец. — Но… мне кое-кто нравится. —Как мило, ты аж покраснел. Тебе идет смущение. —Прекрати, ну… —Повезло же той, на кого ты запал. —Это не обязательно «она»… — Руки Максима задрожали. Он сделал глубокий вдох, уставившись в гриф своей гитары, словно в ней был ответ на все вопросы. Адам коротко усмехнулся. —Еще один. Бедный Дима, как его угораздило быть гетеросексуалом в нашей банде. —Я бы не стал так уверенно говорить о его ориентации после того поцелуя с Сашей. —Ну да… А я бы не подумал, что ты, влюбленный в кого-то, пойдешь ночью мять кому-то грудь, будучи абсолютно трезвым. —Как раз потому что я влюблен, я это и сделал! Тишина повисла в воздухе, густая и звенящая. Адам замер, не шелохнувшись. Максиму казалось, он слышит, как его собственное сердце колотится о ребра, и этот стук отдается эхом от голых стен. Его пальцы сами собой дернули струну, и в тишине прозвучал резкий, визгливый диссонанс. — Ну… такое бывает, Макс. Не переживай. «Чего?» — Максим поднял на него взгляд, не осознавая, насколько испуганно и потерянно он выглядит. Адам же уставился на свои кроссовки, вертя в пальцах потухшую сигарету. — Что «бывает»? О чем не переживать? —Ты только что пытался сказать, что я тебе нравлюсь? — Адам поднял голову, но не дал ему ответить. — Такое бывает. Ты просто так сильно хотел со мной подружиться, что спутал чувства. Это не любовь, Макс, это… желание быть ближе. Я же тебе все нервы вымотал, плюс наши с тобой сценические движения… Ты запутался. Ты молодой, это нормально. —Что? Нет! — Максим едва не поднялся с места. — Я понимаю разницу между дружбой и любовью! И к тебе я чувствую… —Ко мне, — Адам спрыгнул с подоконника и вплотную приблизился к нему, — ко мне у тебя дружба. И, возможно, юношеское любопытство. —С чего ты взял? Ты же сам меня подначивал! Я не стал бы так с другом поступать! —Я же говорю — любопытство. Я сам тебя спровоцировал. Максим закипал. Почему за него решают, что он чувствует? — А ты зачем меня провоцировал? Тоже из любопытства? —Нет. Просто ты, — Адам ткнул его пальцем в грудь, — мне правда нравишься. У Максима перехватило дыхание. Грудь сжало, будто тисками, внутри все перевернулось, а сердце заколотилось где-то в горле. Он хотел схватить Адама, встряхнуть его, заставить поверить. — Почему… почему ты тогда не веришь моим чувствам? —Потому что не хочу, чтобы ты наигрался и бросил. Я — легкая добыча, Макс, но не цель. Ты найдешь себе нормальную девушку, и вы… —Как мне тебе доказать? — перебил его Максим, не в силах больше это слушать. —Поцелуй меня. Адам выпрямился во весь рост и скрестил руки на груди, смотря на него с вызовом. Всего-то и делов. Просто поцеловать. Это же так просто. Но Максим не мог сдвинуться с места. Его парализовало. Тело отказалось подчиняться, сердце бешено колотилось, а сделать самый желанный шаг — закрыть это расстояние — оказалось невыносимо трудно. Адам простоял так с насмешливой улыбкой секунд десять, а затем громко, почти истерично рассмеялся и сам шагнул вперед. Одна его рука легла на корпус гитары, вторая вцепилась в затылок Максима, пальцы впились в волосы. — О чем я и говорил, — прошептал он ему прямо в ухо, и Максим почувствовал, как его нос касается его носа. Они замерли в сантиметре друг от друга. В этот момент дверь в зал с грохотом распахнулась. —Вы че, телефон не берете? Какую шаву-то брать, ясненько?! Адам резко отпрянул, его губы лишь мельком, случайно скользнули по уголку рта Максима. Он отлетел на полсцены и через мгновение исчез за кулисами. Вошедшие парни не успели ничего разглядеть, кроме грохота за сценой и Максима, стоящего с гитарой и пылающего лицом, красного, как рак.