Розовые кролики

Уже месяц они избегали друг друга. Вернее, пытались это делать, но по итогу постоянно сталкивались ладонями, утопали во взглядах друг друга на концертах, сталкивались телами в узких коридорах закулисья. Максим подкладывал Адаму еды, когда видел, что тот в последние две недели питался лишь сигаретным дымом и металлическим запахом от гитары, на которой он теперь упражнялся играть и днём и ночью. Адам одаривал друга томным, долгим взглядом, всё чаще расплывался в улыбках, но на контакт самостоятельно не шёл. Новое утро ворвалось в сознание Максима не светом, а звуком — оглушительным, рваным, словно кто-то резал сталь по стеклу. Его сон, тот редкий, драгоценный сон о замках и драконах, где он был рыцарем, а не гитаристом с ещё недавно разбитыми ребрами, рассыпался в прах. Он лежал с закрытыми глазами, вжимаясь в подушку, пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки сказки, но было бесполезно. Последние крохи сладкой неги испарились под раскатом быстрого, неумелого и яростного перебора — кто-то методично убивал музыку в соседней комнате. — Сука, да вырубите нахуй свою шарманку! Шесть утра, долбаные ублюдки! — крик Саши, полный чистой, неконтролируемой ярости, пробил стену, словно таран. Наступила звенящая тишина. Но в груди у Максима что-то неприятно сжалось, превратившись в холодный, тяжелый ком. Полгода назад он и сам бы взревел в ответ, готовый послать вокалиста куда подальше. Сейчас же сквозь раздражение пробивалась тревожная, щемящая нота. Он поднялся с кровати, тело ломило от недосыпа. Взъерошил мягкие, отросшие за гастролями кудри, смахнул их в небрежный хвостик на затылке, натянул спортивные штаны и вышел в коридор. Не стучась, повернул ручку и замер на пороге. Адам сидел на полу, прислонившись к разобранной кровати, с гитарой на коленях. Его пальцы беспомощно цеплялись за гриф, а все тело мелко, беспрестанно тряслось, как в лихорадке. От него исходила странная, почти звериная вибрация. — Всё в порядке? — прошептал Максим, и его голос прозвучал хрипло от сна. Адам поднял голову. Его лицо озарила невероятно широкая, неестественная улыбка, которая не дотягивала до пустых, затененных глаз. —Всё супер. А что? —Пойдем покурим, раз уж не спишь. Максим вернулся в свою комнату, на ощупь нашел на стуле большой белый свитер крупной вязки — невероятно мягкий, уютный, его личный доспех. Не дожидаясь, вышел на балкон. Утренний воздух был холодным и колючим. Он прикурил. Сигарета с ярко-малиновым ободком — «возьми малиновые, очень сладкие», — казалась сегодня особенно приторной. Поморщившись, он затушил ее в переполненной пепельнице и достал из кармана вейп. Затянулся, и густой, сладкий пар с привкусом ледяных ягод заполнил легкие, на секунду утолив не столько никотиновый голод, сколько внутреннюю дрожь. — Опять дичь свою куришь. Максим был готов к этой реакции. Он пожал плечами и снова выпустил облако пара. Адам сел напротив на корточки, прижавшись своими коленями к его коленям, создав интимный, тесный островок на холодном бетоне балкона. И тут в голову Максиму пришла дерзкая, почти отчаянная идея. Он наклонился вперед и выдохнул большое, сладкое облако прямо в лицо Адаму. Мозг проигрывал варианты: усмешка? Попытка «укусить» дым? Раздражение? Но реальность оказалась иной. Его резко рванули за шею, рывком, полным немой ярости. Максим на секунду ощутил дикий страх, всплеск адреналина, как перед падением, а в следующее мгновение его рот был захвачен. Это не был поцелуй. Это было нападение. Они кусались, хрипели, сжимали друг друга так, что кости трещали, их пальцы впивались в свитера, в волосы, в кожу. Это был хаос, лишенный не только нежности, но и смысла — лишь голод, ярость и отчаяние. Адам нарушил его первым, отстранившись, чтобы с дрожью в руках сделать затяжку своей обычной сигареты, почти догоревшей до фильтра. И только сейчас до Максима дошла вся глупость и ужас происходящего. Щеки его залила густая краска. Кто начал? Зачем? Что это доказывало? Он смотрел на Адама и видел не того парня, что пел на сцене, а сжатую пружину, готовую сорваться. Адам затушил недокуренную сигарету и снова прикоснулся к его бедрам ладонями. Гитарист чувствовал, как по нему пробегают мурашки, как внизу живота закипает дикий, опасный азарт. Но они были на балконе, на виду у всего спящего города, а с Адамом что-то чудовищно было не то. — Ты пил? — тихо спросил Максим. —Ни капли в рот, ни сантиметра в ж… — начал было Адам, но Максим, не выдержав, резко подался вперед и стукнулся лбом о его лоб. Тот тихонько, безучастно хихикнул. И в этот момент, в сантиметрах друг от друга, Максим увидел. Узкие ободки карих радужек тонули в бездонных, огромных, черных зрачках. Они были как две пустоты. — Ты что… употребляешь? — Максим отпрянул, как от удара током. — Да ты же обдолбанный вусмерть. —Максим, я никогда в жизни не употреблял ничего тяжелее водки, — улыбка Адама стала еще шире, жутковатой маской. — Ты чего? —Зрачки! — Максим почти закричал, хватая его за трясущуюся руку. — Ты весь трясешься! На себя посмотри! —Может, от недосыпа. Всю ночь не мог уснуть. Может, от холода, — Адам пожал плечами, его взгляд блуждал где-то вдали. — Может, от того, что ты так близко. —Иди спать. Пошёл. Сейчас же, — голос Максима сорвался. Он вскочил и почти силой поднял Адама за свитшот, как котёнка за шкирку, чувствуя, как горит его собственное лицо. — Давай. Адам, все так же бессмысленно улыбаясь, позволил себя выпроводить. Дверь на балкон захлопнулась. Максим остался один, прислонившись лбом к холодному стеклу. В груди клубилась ледяная паника. Он лихорадочно сжал в руке телефон. «Побочные действия антидепрессантов» «Гиперактивность на фоне АД» «Маниакальные эпизоды» «Расширенные зрачки при БАР» С каждым новым заголовком в груди что-то мертвело и сжималось в ледяной ком. «Антидепрессанты нельзя принимать при биполярном аффективном расстройстве, так как они могут вызвать быструю смену фаз». Текст на экране поплыл перед глазами. И в этот момент из-за стены донесся оглушительный грохот. Не просто стук, а удар, от которого задрожали стены. Еще один. Максим вылетел из комнаты, не видя ничего перед собой, и врезался в Влада и Сашу, уже стоявших у двери Адама. Саша, бледный, с каменным лицом, сжимал в руке бейсбольную биту — дурацкий подарок фанатов, который внезапно стал страшным орудием. — Открой дверь. Пожалуйста, открой, — голос Влада был тихим, детским, полным такого ужаса, что Максиму стало плохо. Он смотрел не на циничного ударника, а на испуганного мальчика. — Отойдите, — Саша оттолкнул их, его движения были точными и выверенными. Он занес биту и с коротким, сухим хрустом обрушил ее на дверь рядом с замком. Дерево треснуло. С балкона они разминулись чуть больше часа назад. Адам говорил, что пойдет спать. Врал. Комната была неузнаваемой. Похоже, здесь пронесся ураган. Сломанный стул, сорванные со стены постеры, гитара с переломленным грифом. И в центре этого хаоса, на полу, сидел Адам. Он был по-прежнему в том же свитере, но теперь рукав был темным, тяжелым, пропитанным. Из-под него на пол стекала и впитывалась в ковер густая, алая нить. Его гитара лежала рядом, и ее деревянный корпус медленно пропитывался той же жидкостью. Лоб был рассечен, кровь заливала глаз, стекала по щеке багровыми ручьями. — Скорую. Скорую. Скорую… — Влад бормотал, как заведенный, его глаза были пусты, а голос с каждым словом всё больше превращался в хрип. Саша, не говоря ни слова, подхватил его, не давая упасть, и оттащил прочь. Максим не думал. Он рухнул на колени, сдирая с себя свитер, пытаясь зажать им страшные, мокрые раны на руке. Он тыкался головой в плечо Адама, пытаясь поймать его взгляд, но видел только пустоту и синеющие губы. Он что-то говорил, умолял, ругал, и по его лицу текли горячие, соленые слезы, смешиваясь с кровью на его руках. Где-то рядом Саша говорил в телефон с диспетчером, его голос был удивительно ровным и твердым. Но в его глазах жили все тени прошлого, которые вырвались на свободу и устроили эту бойню в их настоящем.