Розовые кролики

— Дебил. —Макс. —Тупой. —Максим… —Ублюдок. —Ах… Слова падали, как удары молотка, отстукивая ритм их встречи. Короткие, рубленые, полные гнева и боли. Между ними — пропасть из месяца молчания. Месяц. Ровно тридцать дней назад официальные аккаунты «Pink Rabbit» взорвались лаконичным, казённым сообщением: «Группа уходит в творческий отпуск на неопределенный срок». Фанатский ландшафт мгновенно раскололся. Одни сыпали цветами и пожеланиями отдыха, другие уже рыли могилу карьеры «Кроликов», третьи сходили с ума в попытках залатать внезапную тишину мемами и фанатским творчеством. Но самыми страшными были детективы-любители. Спустя неделю в сеть выплеснулось видео: трясущаяся камера, снятая на длиннофокусный объект из-за кустов. Раннее утро, парадный вход. Максим, бледный как полотно, на руках, как ребенка, выносит из дома бесчувственное тело Адама, закутанное в чье-то одеяло. При ближайшем рассмотрении на его белом, некогда пушистом свитере крупной вязки проступали ржавые, размазанные разводы. Потом поползли слухи, подтвержденные анонимными «источниками, близкими к группе»: вокалист находится в психиатрической клинике. С этой утечкой Лере пришлось бороться в режиме нон-стоп, ее телефон раскалился докрасна от звонков юристов и менеджеров. — Девушка проваливалась в глубокий, тяжелый сон выходного дня, когда под подушкой заурчал, словно раздраженный кот, телефон. Мысль послать к черту назойливого звонящего была соблазнительной, но Дима, не открывая глаз, юрко просунул руку под ее подушку, извлек аппарат и, вздохнув, прохрипел: «Это Саня. Я отвечу». Лера, благодарно мурлыкая, погрузилась обратно в объятия моря. — Что он сделал?.. — его голос прозвучал как приговор. Сон испарился мгновенно, словно его и не было. Лера резко села на кровати, и сердце ее упало. Лицо Димы, эталон спокойствия даже в эпицентре хардкорного тура, было искажено маской чистого, немого ужаса. Его пальцы сжимали телефон так, что кости белели. Девушка выхватила у него аппарат, прокашлялась, сгоняя хрипоту, и выдавила: «Сань, что? Говори». Голос в трубке был хриплым, с надрывом, на грани срыва. «Вскрыл себе вены, Лер. Голову о стену раздолбал. Гитарой по комнате прошелся, половину мебели в щепки. Очнулся уже в скорой… начал орать, что за ним какой-то силуэт с оленьими рогами гонится, что голоса в голове шепчут… Короче, его сейчас в наркологичку повезут, анализы брать. Если можете — приезжайте, тут со мной два дебила на грани истерики, я один не справляюсь». Связь прервалась. Лера медленно, будто в замедленной съемке, опустила руку с телефоном на одеяло между ними. Холодный, липкий пот проступил вдоль всего позвоночника, заставляя ее содрогнуться. — Милая, кошечка моя, пожалуйста, не переживай так сильно. Ты же слышала? Он очнулся. Он жив. Это главное, — голос Димы дрожал, выдавая его собственный страх, но он пытался быть опорой. —Да… Да. Да, ты прав, — Лера без сил рухнула на его плечо, и ее тело содрогнулось от тяжелого, прерывистого вздоха. — Пойдем одеваться. Поедем к Саше. — Весь этот месяц Максим прожил в комнате Адама. Сначала он заходил туда робко, как вор, лишь чтобы проветрить и убрать следы того кошмарного утра. Потом начал приходить чаще, садясь на пол спиной к разбитому когда-то комоду, и тихо перебирал струны на своей акустике, в том самом месте, где всегда сидел Адам. Затем его собственная комната опустела окончательно — он перетащил сюда свои вещи, гитары, наушники. Он спал на его постели, вдыхая едва уловимый, ускользающий запах его парфюма, смешанный с пылью и лекарственной белизной. Он знал все, как по протоколу. Знакомый врач исправно сливал ему информацию: Адам в частной психиатрической клинике. Анализы чистые — никаких запрещенных веществ. Окончательный диагноз — биполярное аффективное расстройство. Тот утренний кошмар — крайняя, психотическая форма маниакальной фазы, спровоцированная неправильно назначенными антидепрессантами. Их выписали, ошибочно диагностировав рекуррентную депрессию, и эта ошибка едва не стала роковой. Максим знал все это умом. Но каждый раз, когда он закрывал глаза, его мозг с кинематографической четкостью проигрывал тот самый кадр: Адам на полу, в луже, что была темнее ночи за окном, и его собственные руки, липкие и беспомощные, пытающиеся заткнуть рану, из которой уходила жизнь. Владу пришлось срочно искать психолога. Его собственная, давно похороненная детская травма поднялась из небытия с такой силой, что он не мог ни есть, ни спать, а по ночам его била крупная дрожь. Саша, казалось, держался, но его цинизм стал еще острее и чернее. Именно он, за стаканом виски, рассказывал Максиму незнакомые подробности: что это была уже пятая попытка, что первая случилась еще в восьмом классе, и самое невероятное — все они по какому-то злому чуду оказывались неудачными, хотя Адам всегда подходил к делу с убийственной основательностью. Максим с горечью осознал, как мало он на самом деле знает этого человека. Об его прошлом, о демонах, которые живут в его голове. В ответ он пытался закидать Адама собой. Он писал ему в мессенджер длинные, бессвязные сообщения, скидывал смешные и нелепые детские фотографии, делился историями из своего детства — и смешными, и по-подростковому трагичными. Все это уходило в цифровую пустоту, отмеченную холодными двумя синими галочками. Максим думал, что у Адама отобрали телефон, пока Дима, опустив глаза, не признался: телефон у него. Его просто перевели в частную клинику с условиями получше. Он просто не отвечает. — — Итак, повестка дня, — Лера стояла посреди гостиной, как полководец перед решающим сражением. Ее голос был стальным, но пальцы нервно теребили край свитера. — Выписка должна быть тихой. Абсолютно. Поняли меня? Едем я, Дима и Максим. Влад, Саша — вы ждете здесь. Никаких лишних расспросов, никаких «как ты?», никаких дурацких шуток. Обсуждаем только планы на репетиции. Я слышала, что наш пациент за месяц умудрился накатать материал на целый альбом, так что вот вам тема для разговора. — Она повернулась к Максиму, ее взгляд, острый и пристальный, скользнул по его мрачному, осунувшемуся лицу. — Максим… Бить его можно будет только дома. Привезем — и делайте что хотите. Но на улице, под камерами — ни единого скандала. Все всё поняли? — Да, шеф, — глухо, хором, отозвались из разных углов комнаты. --- Он вышел из стеклянных дверей, моргнув от непривычно яркого дневного света. Воздух пах свободой, автомобильными выхлопами и тревогой. Он был тоньше, бледнее, в своей старой косухе и с рюкзаком за плечом. — Ублюдок. —Ах… Адам медленно провел пальцами по лбу, сминая невидимую складку. Он был готов к упрекам, к ледяному молчанию, к горьким словам. Но не здесь. Не на этом пятачке перед частной клиникой, из-за каждого угла которой уже начинали вылезать, как тараканы, назойливые линзы камер. Щелчки затворов звучали, как сухие выстрелы. Он хотел отвернуться, сделать вид, что не замечает, сбежать в первую же подъехавшую машину, но его взгляд уловил движение. Он увидел слезы. Не тихие и сдержанные, а яростные, гневные, которые Максим даже не пытался смахнуть. Они текли по его щекам и падали на асфальт, словно выжигая в нем дыры. И в этот момент все перестало иметь значение. Ни камеры, ни прошедший месяц, ни боль, ни гнев. Они двинулись навстречу друг другу, как два затонувших корабля, и рухнули в объятия. Слабые, неуверенные, они держались друг за друга так, будто боялись раздавить хрупкое стекло, что встало между ними за это время. Их тела дрожали. Камеры защелкали с удвоенной энергией, вспышки ослепляли, но для них уже не существовало никого, кроме этого тихого, беззвучного плача у них на плечах. И об этом теперь приходилось волноваться только Лере.