В сердце мафии.

Pov Meg.

Проснулась я с ужасной болью в голове. Тело было ужасно ослабшим, а в горле стояла тошнота. А ещё я совсем ничего не помнила. Приняв сидячее положение, я огляделась вокруг и с ужасом обнаружила, что на мне была лишь мужская рубашка, вероятно, принадлежавшая Пэйтону. Почувствовав острый рвотный рефлекс, я буквально слетела с кровати и, едва успев добежать до ванной, склонилась над унитазом. Тело сотрясали судороги, желудок выворачивало наизнанку. — И тебе доброе утро, – произнёс Мурмайер, стоя около раковины. В его руках был станок, а на щеке пенилась белая пена. Он положил бритву на столешницу, а сам подошёл сзади, грубо наматывая мои волосы на кулак. Рвотный рефлекс вновь сработал, и моё тело пробила новая волна дрожи. Желудок свело спазмом, а к горлу подступила тошнота. Господи, как же плохо… Мысли путались, а сознание словно уплывало. — Какой-то кошмар, – голос дрожал, выдавая моё полное смятение. Я чувствовала, как слабость накатывает волнами, и единственное, чего хотелось — просто отключиться от всего происходящего. Сложив руки на холодной поверхности сиденья унитаза, я опустила на них голову, пытаясь собраться с мыслями. Но в голове была только пустота и пульсирующая боль. Каждое движение отдавалось в висках острой болью, а тошнота накатывала новыми волнами. — Подожди пару минут, я схожу на ресепшен, спрошу таблетки, – произнёс Пэйтон, наконец отпуская мои волосы. Его голос звучал неожиданно спокойно, почти заботливо. Он подошёл к раковине, тщательно смыл пену со своей щеки, бросил последний взгляд на меня и вышел из ванной, бесшумно закрыв за собой дверь. Теперь я осталась совершенно одна, наедине со своим ужасным самочувствием. Я потихоньку начала вспоминать, что же всё-таки произошло вчера. В памяти всплывали обрывочные, размытые образы, словно фрагменты испорченной плёнки. Помню, как ко мне пристал какой-то парень — его назойливые попытки познакомиться, неприятные прикосновения. Но тут появился Пэйтон. Он быстро разобрался с ситуацией, и мы уехали. В памяти отчётливо запечатлелся момент, когда мы садились в такси. А после… После… Да господи, как хоть что-то вспомнить?! — мысленно кричала я, сжимая голову руками. Боль пульсировала в висках, словно кто-то бил в барабан прямо внутри черепа. В голове начали появляться обрывочные моменты, словно кадры из плохого фильма. Я увидела, как Пэйтон приходит ко мне, а я… я сама его поцеловала. Сама! Господи, какой же стыд! Лицо вспыхнуло от смущения и стыда. Как я могла так поступить? Что на меня нашло? Эти мысли разрывали сознание на части. Воспоминания были туманными, но достаточно чёткими, чтобы понять — я была инициатором. И вообще, почему мне стыдно?! Бездушная Мэг, та маска, которую я носила годами, начала трескаться и осыпаться, открывая ту самую маленькую, беззаботную Мэг, которая когда-то умела смеяться и любить. Какая к чëрту любовь?! Ну нет, нет, нет! Только не любовь! Эта мысль была настолько пугающей, что все остальные переживания отступили на второй план. Любовь? Со мной? С Пэйтоном? Невозможно! — Не откинулась ещё? – голос Пэйтона внезапно раздался из-за двери, вырывая меня из водоворота мыслей. Его небрежная, почти издевательская интонация заставила меня вздрогнуть. — Я бы сказала тебе сейчас пару ласковых, но, ах и увы, я не в том состоянии, – подняла я на него свой взгляд, стараясь сохранить остатки достоинства. — На, пей, – усмехнулся он и протянул мне бокал воды, в котором совсем недавно растворилась шипящая таблетка. Я взяла бокал из его рук, а потом залпом выпила всё содержимое. Вода оказалась прохладной и немного шипучей, что немного освежило меня. — Помнишь хоть, что вчера было? — спросил он, опустившись рядом на корточки так, что наши глаза оказались на одном уровне. — К сожалению… Все волосы этой Алексе повыдёргиваю, – ответила я ему с неожиданной злостью в голосе. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Ты думаешь это она подсыпала тебе что-то? — Конечно! – воскликнула я, повышая голос. — Иначе как ты объяснишь то, что после того, как я выпила бокал содержимого, отошла от тебя, и ко мне начал липнуть какой-то парень? — Потом разберёмся, – произнёс он холодно. — Приводи себя в порядок, позавтракаем и домой поедем. С этими словами он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Его уход оставил после себя тяжёлое, давящее молчание.

***

Всю дорогу до дома мне было очень плохо. Желудок неимоверно болел, словно в нём ворочался тяжёлый камень. Каждый поворот машины отдавался острой болью, заставляя меня сжиматься в комок на сиденье. Пэйтон молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Его профиль казался чужим и отстранённым. Он больше не пытался завязать разговор, и эта тишина давила на меня сильнее, чем физическая боль. В конце концов изнеможение взяло верх. Боль, тревога и напряжение последних часов утопили меня в тяжёлом, беспокойном сне. Сон был тревожным и мне снился Пэйтон. В этом сне он был совсем другим — не тем, кого я знала. Его лицо то и дело менялось, становясь то заботливым, то пугающе холодным. Я бежала за ним по бесконечному коридору, а он всё удалялся, растворяясь в полумраке. Его смех эхом отражался от стен, становясь всё более издевательским. В какой-то момент он обернулся и посмотрел на меня так, что кровь застыла в жилах — в его глазах читалось явное презрение. Во сне я пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Пыталась дотронуться до него, но руки проходили сквозь его тело, как сквозь туман. Проснулась я в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Сон оставил после себя тяжёлое чувство тревоги и неуверенности. Почему он даже снится мне? Этот человек, который вызывает столько противоречивых чувств, теперь преследует меня даже во сне. Радовало то, что я была уже в своей комнате в Нью-Йорке. Знакомая обстановка, привычные вещи вокруг — всё это действовало успокаивающе после пережитого кошмара. Живот предательски заурчал, напоминая о том, что с самого утра во рту не было ни крошки. Я прислушалась к своему организму — помимо голода, всё ещё ощущалась какая-то тяжесть и слабость. С трудом поднявшись с кровати, я пошатнулась, но быстро восстановила равновесие. Комната слегка кружилась перед глазами, но это было уже не так страшно, как утром. В коридорах была идеальная тишина — такая, что можно было услышать собственное дыхание. Оно и понятно — за окном уже была глубокая ночь. В холодильнике я нашла контейнер с творогом, фруктами и гранолой. От приятного аромата свежих фруктов и хрустящих хлопьев рот невольно наполнился слюной. Творог оказался нежным и воздушным, с кусочками сочных фруктов — кажется, там были бананы и клубника. Хрустящая гранола идеально дополняла эту полезную смесь. — Как чувствуешь себя? – на кухню вошёл Пэйтон, его голос звучал непривычно мягко, почти заботливо. — Нормально. Он кивнул и подошёл к холодильнику, доставая оттуда бутылку холодной воды. Его движения были плавными, почти небрежными, словно он пытался казаться равнодушным к моему состоянию. — Что произошло между тобой и Алексой? – спросил он, садясь напротив. Его голос звучал неожиданно серьёзно, почти требовательно. — Когда я ем, я глух и нем, – ответила я с едкой иронией, продолжая ковыряться в своём твороге. Ложка методично перемешивала фрукты с гранолой, хотя аппетит уже пропал. Пэйтон нахмурился, явно недовольный моим ответом. Он подался вперёд, упираясь локтями в стол. — Не юродствуй, – произнёс он жёстко. — Я имею право знать. — Да ничего такого, – наконец ответила я, опустив глаза в тарелку. — Она назвала меня страшной и сказала, что ты достоин более красивой девушки. Пэйтон замер, его лицо выражало искреннее удивление. — Это всё? – спросил он тихо, почти шёпотом. Я кивнула, не поднимая глаз. — И из-за этого ты так завелась? Из-за каких-то слов какой-то шлюхи? Я замолчала, плотно сжав губы. Внутри бушевал целый ураган эмоций, но я не собиралась раскрывать перед ним все карты. — Мэг? — Знаешь, скольких усилий мне стоило полюбить свою внешность? – я подняла на него свой взгляд, в котором, наверное, читалась вся боль и неуверенность, копившиеся годами. — Ты с ума сошла, кошка? – произнёс Мурмайер, резко вставая со своего места. Его лицо исказилось от возмущения. — Кошка, ты очень красивая. Самая красивая из всех, кого я видел. — А ты много видел? – фыркнула я. — Поверь, очень. — И всё равно, — произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. — Они все американской внешности. Или хотя бы метиски. А я? У меня блондинистые волосы от природы и голубые глаза. У меня славянская внешность, — добавила я, невольно погружаясь в неприятные воспоминания. Меньше всего мне хотелось говорить на эту тему, но слова сами собой срывались с губ. Перед глазами промелькнули образы других девушек, их идеальные черты лица, их уверенность в себе. — Кошка, славянки — самые красивые девушки, – твёрдо произнёс он, обходя стол и приближаясь ко мне. Его голос звучал непривычно серьёзно. — Если ещё раз услышу, что ты считаешь себя некрасивой, – продолжил он, останавливаясь в шаге от меня, — я заставлю тебя усомниться в обратном. Поняла? — Поняла.