В сердце мафии.

И вот я уже сижу в парикмахерском кресле, чувствуя, как от страха и отчаяния на глаза наворачиваются слёзы. Парикмахер, не говоря ни слова, уже готовится к работе, держа в руках ножницы. Волосы уже чёрные — чужие, неестественные. Они словно покрывают мою голову маской, делая меня ещё более непохожей на себя прежнюю. В зеркале отражается незнакомая девушка с тёмными прядями, и от этого вида к горлу подступает ком. Парикмахер ловко орудует ножницами, превращая мои волосы в совершенно другую причёску. Каждый срез кажется ударом по моей личности, по моей идентичности. Я чувствую, как меняется мой облик, как стираются последние черты той, кем я была. — Ну вам очень хорошо, чего вы… — пытается меня подбодрить парикмахер, мягко улыбаясь в отражении зеркала. Но её слова — как острый нож по сердцу. Дело не в том, как я выгляжу. Дело в том, что в зеркале я вижу незнакомку. Чёрные волосы, чужие черты — всё это словно отделяет меня от самой себя. «Как меня узнает он?» — эта мысль терзает душу. Пэйтон… Мой Пэйтон. Тот, кто знает каждую родинку на моём теле, каждую веснушку, каждый оттенок моих глаз. Как он узнает меня в этом чужом облике? — Всё хорошо, не обращайте внимания, – выдавливаю я, но мой голос предательски дрожит, выдавая моё истинное состояние. Внутри всё сжимается от боли и тревоги. Я пытаюсь сохранить лицо, но чувствую, как слёзы подступают к глазам, угрожая прорваться наружу. Парикмахер бросает на меня обеспокоенный взгляд, но благоразумно молчит. Она не понимает, что происходит со мной. Не может понять, каково это — смотреть в зеркало и не узнавать себя, знать, что человек, которого ты любишь, может не узнать тебя в этом новом облике. Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Нельзя показывать слабость. Нельзя давать им понять, насколько сильно меня ранят эти изменения. Как только всё было готово, я резко вскочила со своего места, не в силах больше оставаться в этом душном помещении. Ноги словно сами несли меня к выходу, подальше от зеркала, подальше от этого чужого отражения. Я почти выбежала на улицу, жадно глотая свежий воздух. Ветер ударил в лицо, развевая новые волосы, и на мгновение мне показалось, что я могу просто убежать, скрыться, исчезнуть. Но реальность быстро вернула меня на место. — Тебе хорошо, Мэг, — произносит Джозеф. Отец поставил именно его следить за мной. Его голос звучит непривычно мягко, почти сочувственно. Я замираю, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой оговорки. Джозеф замечает мою реакцию и поспешно исправляется: — Оу… Прости… Свитт… — Заткнись, – единственное, что произношу я, и резко сажусь в машину, хлопнув дверью. Металлический звук эханул в тишине, словно выстрел. Внутри всё кипит от ярости и боли. Его слова, его попытки проявить сочувствие только усугубляют ситуацию. Я не хочу слышать эти фальшивые комплименты, не хочу, чтобы кто-то пытался сделать вид, будто всё это — просто забавная игра. Я чувствую, как что-то внутри меня медленно, но неотвратимо ломается. Словно тонкие нити, которые держали мою решимость, одна за другой начинают рваться. Несмотря на то, что я обещала себе быть сильной, несмотря на все клятвы бороться до конца… Они знают, как ломать людей, не причиняя физического вреда. Их методы изощрённее и страшнее любой пытки. Они атакуют самое уязвимое — твою личность, твою идентичность, твою душу. Каждый день я чувствую, как они методично разрушают то, что делало меня собой. Новые документы, новая внешность, новое имя — всё это словно слои краски, которыми они пытаются покрыть мою истинную сущность. Но самое страшное — они заставляют меня сомневаться в себе. Возможно, если бы я не изменилась настолько сильно в Нью-Йорке, не привязалась к людям там и не полюбила бы Пэйтона, я бы приняла всё это как должное. Но теперь… Теперь это невозможно. Те дни в Нью-Йорке, когда я была собой, когда смеялась, мечтала, любила — они навсегда изменили меня. Они сделали меня сильнее, показали, что такое настоящая жизнь, настоящая любовь, настоящие чувства. И теперь, когда они пытаются отнять это у меня, я понимаю, что не могу просто смириться. Мне вновь нужно натянуть маску хладнокровия и бесчувствия, но как это сделать, когда мне доказали, что я не такая? Когда внутри бушует целый океан чувств, когда сердце болит от тоски и боли? Эта маска так хорошо мне служила раньше… Она защищала меня от мира, от его жестокости и боли. Но теперь, после всего, что произошло в Нью-Йорке, после встречи с Пэйтоном, после того, как я позволила себе чувствовать… Маска кажется фальшивой и неудобной. Я помню, как легко было притворяться безразличной. Как просто было отталкивать людей, не позволять им приблизиться. Но теперь я знаю, каково это — быть любимой, каково это — любить самой. И возвращение к той холодной оболочке кажется предательством самой себя. Мы подъехали к особняку. Высокие кованые ворота словно преграждали путь в мою новую жизнь — жизнь пленницы. Я вышла из машины, глубоко вдохнув холодный воздух, и направилась в сторону моего нового «дома». Особняк возвышался передо мной, словно крепость, неприступная и холодная. Его серые стены казались мне тюрьмой, а высокие окна — наблюдательными пунктами. Я знала, что за мной следят, что каждый мой шаг просчитывается заранее. Каменные ступени под ногами вели к массивной двери. Я остановилась на мгновение, собираясь с силами. Внутри всё сжималось от тревоги и отчаяния. Это место не было моим домом. Оно никогда не станет моим домом. Мой дом в Нью-Йорке… Эти слова эхом отдаются в моём сердце, согревая его в этом ледяном месте. Именно там мне рады. Именно там меня ценят и любят. Там, где каждый уголок наполнен воспоминаниями о счастливых моментах, о смехе и тепле. Вхожу в обитель Хосслеров — в этот холодный дворец, где каждый камень пропитан чужими правилами и законами. Высокие потолки давят на плечи, а безмолвные слуги скользят по коридорам, словно тени. Мои шаги эхом отдаются в пустоте мраморных залов. Каждый поворот коридора напоминает о том, что я здесь пленница, а не гостья. Портреты предков Хосслеров следят за мной свысока, их надменные лица словно насмехаются над моей ситуацией. Зайдя в свою комнату я вижу что на туалетном столике что-то лежит. Подойдя к нему я вижу контейнер для линз и записку. Зайдя в свою комнату, я сразу замечаю что-то необычное на туалетном столике. Моё сердце начинает биться чаще от недоброго предчувствия. Подойдя ближе, я вижу небольшой контейнер для контактных линз и аккуратно сложенную записку рядом с ним. Дрожащими руками беру записку и читаю: «Каждый день ты должна их носить. Особенно если выходишь в люди». Я сажусь на стульчик перед зеркалом и дрожащими руками беру контейнер с линзами. Пальцы предательски трясутся, когда я пытаюсь достать первую линзу. В зеркале отражается моё искажённое отражение — чужое лицо, чужие волосы, и теперь даже чужие глаза. Каждый раз, когда я пытаюсь надеть линзу, она выскальзывает из пальцев. Паника нарастает внутри, сдавливая горло. Они ждут, что я буду послушной. Что я приму все эти изменения без сопротивления. Когда две линзы оказываются в моих глазах, я замираю. Пальцы всё ещё дрожат, а сердце колотится где-то в горле. Я боюсь взглянуть в зеркало. Боюсь увидеть там не Мэг Эванс — ту самую Мэг с её светлыми локонами, голубыми глазами и искренней, открытой улыбкой. В моей памяти всё ещё живёт её образ — образ той девушки, которая смеялась по утрам, мечтала о будущем и верила в чудеса. Той, что встретила Пэйтона и почувствовала себя по-настоящему живой. Но теперь… Теперь там, в зеркале, должна отразиться Свитт Браун — брюнетка с карими глазами, в которых читается только отчаяние и боль. Свитт, которой пришлось отказаться от всего, что делало её собой. Я закрываю глаза, пытаясь собрать остатки мужества. Знаю, что должна посмотреть. Должна увидеть, во что они превратили меня. Но каждая клеточка моего существа противится этому. Медленно поднимаю веки и встречаюсь взглядом с отражением. Я вижу в отражении незнакомку. Неизвестную мне девушку. С отчаянием в глазах, опущенными уголками губ, с выражением безысходности на лице. Это не я. Не та Мэг, которая когда-то смеялась, мечтала и любила. Не та девушка с открытой улыбкой и искрящимися от счастья глазами. В зеркале — тень, призрак того, кем я была. С моих глаз начинают течь слёзы — горячие, горькие, они катятся по щекам, оставляя солёные дорожки. Я закрываю рот рукой, отчаянно пытаясь сдержать крик, рвущийся из груди. Боль накатывает волнами, захлёстывая с головой. Я чувствую, как дрожат пальцы, как сжимается горло, не давая сделать вдох. Всё внутри кричит от отчаяния и боли, но я должна молчать. Должна держать эту боль в себе. Дверь открывается, и в комнату входит Майкл — человек, который по документам является моим отцом. Его появление заставляет меня вздрогнуть. Я быстро вытираю слёзы, пытаясь взять себя в руки. Он останавливается на пороге, внимательно осматривая меня. Его взгляд холоден и расчётлив, в нём нет ни капли теплоты или сочувствия. Он видит всё — и слёзы на моих щеках, и дрожащие руки, и отражение боли в моих глазах. — Ты и так красива. Хватит ныть. Я тебя не так выращивал, — его голос режет, словно острый нож, вонзается в самое сердце, причиняя острую боль. — Заткнись, — сквозь зубы прорычала я, сжав руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Мой голос, обычно тихий и покорный, сейчас звучал твёрдо и решительно. Впервые за долгое время я позволила себе проявить гнев, дать выход той боли и ярости, что копились внутри. — Что ты сказала? – его голос стал опасно спокойным. — Ты слышал! Ты всю жизнь превращаешь моё существование в ад! – я вскакиваю со своего места, и голос мой дрожит от ярости и отчаяния. Кровь стучит в висках, а сердце готово выскочить из груди. Впервые за долгое время я позволяю себе выпустить наружу все те чувства, что годами копились внутри. Он делает шаг ко мне — медленный, расчётливый. В его глазах читается торжество превосходства. И в тот момент, когда я меньше всего этого ожидаю, его ладонь с силой врезается в мою щёку. Удар не столько болезненный физически, сколько сокрушительный морально. Мир на мгновение замирает, а потом начинает кружиться в безумном танце. Щека горит, но эта боль ничто по сравнению с той, что разливается в груди. Они добились своего. Они сломали меня морально.