В/не сети.

Любить Ландо Норриса всё равно, что царапать собственную кожу в ожидании, когда хлынет кровь. И Оскар не сразу понял, что бордовая жидкость начинает затекать в уши. Ландо был чем-то взрывоопасным. Особенно, когда облизывал нижнюю губу, смотря на Оскара исподлобья. — Ты опять уходишь? — хрипит Пиастри, потягиваясь на кровати, наблюдая за тем, как Ландо бегает по номеру в поисках штанов — может останешься? Хотя-бы разок. Он знает, что не останется. Ландо всегда уходит так резко, как и появляется. И ты никогда не узнаешь, когда ждать его в следующий раз. Норрис от этого предложения вздрагивает, а после поворачивается к Оскару, виновато улыбаясь.  Он бы душу продал, чтобы увидеть эту улыбку ещё раз. И об этом знают оба. — Не могу. — Норрис невинно хлопает ресницами, и у Пиастри снова ёкает сердце — Ты же знаешь. Он понимающе кивает, обводя глазами Ландо. На груди и шее багровели следы прошедшей ночи. Это тянется уже четыре месяца. Четыре месяца подряд красивый и безумно сексуальный Норрис среди ночи вваливается в номер Оскара, буквально выжимая из него все соки, а утром уходит, оставляя его одного. И до следующего раза делает вид, что между ними ничего не было. Первое время он пытался сопротивляться притяжению между ними, искрам, которые летали каждый раз на брифингах, интервью и мероприятиях. А потом сдался и зажал Ландо в ближайшей кабинке, заставляя того закусывать губу и сжимать волосы Оскара. А потом это вошло в привычку. Но их связывал только секс и ничего больше. А Оскару хотелось, до трясущихся рук и сжатых зубов хотелось быть рядом с Ландо не просто как любовник. С ним хотелось просыпаться от того, что  кудрявые пряди щекочат подбородок, а не обладатель этой кудрявой макушки уронил что-то, когда в очередной раз пытался сбежать незамеченным. Пиастри чувствовал себя использованным. Он клялся себе, что это был "последний раз", но вот он в очередной раз вжимает Ландо в матрас, стараясь заглушить стоны поцелуем. И в очередной раз наутро находит на своей спине следы чужих ногтей. Норрис дарил ему любовь ночью, целовал, шептал нежности и глупости, а наутро снова превращался в того, кем был всегда: парнем, для которого переспать со вторым пилотом было как ударить палец об асфальт. И Оскар ничего не мог с этим поделать. Он увяз в пучине и его, как будто, всё устраивало. По крайней мере, он старался убедить в этом самого себя. — И когда ждать тебя в следующий раз? — Пиастри садится на кровати и швыряет в сторону напарника (пиздец, он ещё и его напарник) чёрную футболку. Парень на это пожимает плечами. Оскар задаёт этот вопрос каждый раз, когда они оказываются в одной постели. И вот перед камерами ему снова надо делать вид, что они хорошие друзья, напарники, и что это не Ландо сжимает его бедро под столом, отвечая на очередной вопрос. — Ты убьёшь меня, Ландо. — вздыхает австралиец, поднимая глаза. В них читается немая мольба, на которую Норрис не был способен ответить. Он снова виновато улыбается, наклоняясь и утягивая Оскара в поцелуй, обводя указательным пальцем линию челюсть. Пиастри тут же жалеет, что не умеет останавливать время. Он бы просидел так всю жизнь. Рука тянется к кудрявый макушке, чтобы накрутить случайный завиток на палец, но стоит только коснуться, как Ландо тут же отсраняется и, бросив короткое: — До встречи. Вылетает из номера, оставляя после себя только чувство беспомощности и желание ударить самого себя по лицу. Оскар вымученно стонет, откидываясь назад, и закрывая лицо руками. Ещё немного, и он наложит на себя руки. Или въедет в стену. Чёртов. Ландо. Норрис. ××× Шарль дежурно улыбается милой девушке, которая поправляла ему петличку в перерыве между интервью, когда, взяв в руки телефон, увидел на дисплее сообщение от него — "Dutch lion". Улыбка тут же меркнет, сменяясь нахмуренными бровями. Первая мысль была чем-то вроде "Голландский лев, боже, что за ужас..." Поэтому Шарль закатил глаза, разблокировал телефон, чтобы кинуть этого гения в бан без шанса на восстановление, но прочитав сообщение, монегаск едва не падает без чувств с сердечным приступом. "Кажется, мы не закончились, красавчик)" С той злополучной ночи и "очень" доброго утра прошла неделя, может, меньше, и всё это время Леклер, на пару с Джорджем, пытались вспомнить любые, даже самые мелочные, события вечеринки. Монегаска нещадно плющило, от безысходности хотелось рвать волосы на голове. На засос на шее никто не обратил внимания, хотя может и обратил: ну развлекался принц феррари с барышней после тяжёлой гонки, с кем не бывает? Только у барышни были широкие плечи и глубокий мужской голос. Он давно откинул мысли о том, что загадочный незнакомец пытался соблазнить его с целью опорочить в глазах общественности, и что они с Расселом пытаются выяснить, (а для начала хоть что-то вспомнить) кто он, только для того, чтобы это предотвратить. Шарля тянуло к этому человеку. И он, в конечном итоге, признался самому себе, что повторил бы тот поцелуй ещё раз. А теперь это сообщение. "Я выкину эту железку к чёртовой бабке, клянусь", — думает монегаск, сморщившись и вспоминая, что это уже где-то было, только сообщение пришло от Ферстаппена. Кстати о нём. Леклер ловил на себе взгляд голубых глаз каждый раз, когда они оказывались в одном помещении. Но стоило повернуть голову в сторону наблюдателя, как он тут же отворачивался. Но через пять минут начинал разглядывать снова. И к сожалению или счастью, это заметил не только Шарль. — По моему, наш супер Макс пожирает тебе глазами. Сейчас дыру в тебе прожжёт — говорит Албон, кивая за спину монегаска. Рядом стоящий Джордж метает в сторону Ферстаппена искры из-под нахмуренных бровей. Леклер оглядывается в поисках свидетелей, но в данный момент совершенно никому нет дела ни до него, ни до его переписки с совратителем из клуба. "Ты так и не назвал своё имя" — быстро печатает Шарль. "Я не готов раскрывать все карты" — тут же приходит ответ. Монегаск хочет написать что-то ещё: отчитать, обвинить в том, что воспользовался им, хоть каким-то образом заставить незнакомца представиться. Он уже начинает печатать свою тираду, но, будто прочитав всё заранее, собеседник отправляет: "Никаких приреканий, Шарль." "Ты всё узнаешь, когда придёт время. Я обещаю". "Почему я должен тебя слушать? Почему должен продолжать диалог?". "Потому что тебе понравился наш поцелуй, и ты бы хотел продолжения". Воспоминания накрывают Шарля горячей волной, он закусывает губу и закрывает глаза. Становится только хуже: под веками вспыхивают самые разные картины самого непотребственного содержания. "Чего молчишь, котёнок?". Шарль запрокидывает голову и едва не воет. — Мистер Леклер, мы начнём через минуту. — Принято — Шарль снова утыкается взглядом в экран, набирая на клавиатуре: "Поговорим об этом потом." Монегаск кладёт телефон экраном вниз и улыбается в камеру, слушая вопрос журналиста и игнорируя звук пришедшего уведомления. ××× — Шарль, — монегаск оглядывается, когда его окликает бывший партнёр по команде — Выглядишь так, будто сейчас помрёшь. — Из меня последнюю каплю крови выпили. Разве можно так с человеком, у которого завтра практика? Даже после того, как они разбежались по разным командам, их дуэт продолжал существовать. И для Карлоса это было гораздо важнее, чем можно было подумать. Играть в друга, когда перед тобой человек, с которым хочется быть... всю жизнь? просыпаться в одной кровати и вместе готовить завтрак, было очень сложно. И странно. Сайнз шифровался как мог. Но, по иронии судьбы, чем сильнее ты пытаешься что-то скрыть, тем раньше это выйдет наружу. И оно вышло. Албон. Спасибо, что не пресса. Спасибо, что живой. И Алекс, который знал Шарля как облупленного, мягко намекнул товарищу по команде, что у него нет шансов. Потому что Албон не дурак и все переглядки Леклера и Ферстаппена наблюдал ещё с картинга. Но об этом решил умолчать. И Карлос одной своей частью понимал, что ему не светит ничего, кроме разбитого сердца. А другой всё ещё надеялся, всё ещё старался быть рядом с Шарлем. А Леклер ведь тоже не совсем идиот и сам обо всём догадывался. Он никогда не осуждал Сайнса за это. Но и на эту тему они не говорили: зачем, если обоих всё устраивает? Карлос думал, что это его убьёт. Но после перехода в другую команду, когда общение с Шарлем, при всём желании, сократилось до минимума, он понял, что со временем это пройдёт. Просто нужно научиться воспринимать монегаска как друга. — Ты сам-то как? После феррари не таким уж и бодрым всё кажется? — Да уж. Непривычно. Но коллектив хороший, понимающий, — Карлос улыбается, засовывая руки в карманы, — да и с Алексом сработались. — Я очень рад. Они были и остаются друзьями в конце концов, пусть и в разных командах, пусть у Карлоса и болит сердце, но он же рядом, так? Значит, они всё ещё друзья? Они смотрели друг на друга, Леклер глупо захлопал глазами, когда понял: испанец слишком его уважает, чтобы давить. — Тебе... достаточно того, что мы рядом? Что продолжаем общаться, будто я ничего не знаю, а ты ничего не чувствуешь? — вылетает у  Шарля быстрее, чем он успевает подумать. Карлос в ответ только кивает. — Я взрослый человек, — говорит он, — И я вполне могу пережить это сам, никого ни к чему не принуждая. Леклер восхищался Карлосом, когда тот был его партнёром по команде. И сейчас это восхищение выросло ещё больше. Он вздыхает и улыбается. Неловкость отступает, омненасе протягивает руку: — Это хорошо. Знаешь, я всегда тобой... гордился что-ли. Тем, что мне выпала честь поработать с таким человеком. И я не ошибся. Сайнс улыбается, крепко пожимая руку Шарля. — Спасибо, Шарль. Это для меня важно. ××× Оливер в глазах Кими был красавчиком-баскетболистом, которых обычно показывают в подростковых сериалах на Нетфликсе. Высокий, стройный, красивый, с широкой улыбкой. И он чувствовал себя влюблённой девочкой. Каждый раз, когда Берман смотрел на него глазами, полными нежности, или подмигивал (не дай Бог), Антонелли будто впадал в кому. Кими своей любви ни от кого не скрывал, но и не распространялся. Хотя, тут и так всё понятно было. Как говорит его сестра: "глаза-сердечки видно невооружённым глазом". — Вы как школьники, — хмыкает Джордж, — Иди уже. Давай, малыш Кими, катись с глаз моих на все четыре стороны, пока я не передумал. Он неловко улыбается. Считать, что Джордж ни о чём не догадается, особенно учитывая то, как часто итальянец сбегал прямо к него из-под носа, было глупо. — Как ты понял? — Я тебя умоляю, — Рассел закатывает глаза, закидывая ногу на ногу, — Каждый раз, когда он проходит мимо, или, чего хуже, смотрит в твою сторону, у тебя будто пульс останавливается. Чуть ли не слюни капают. Ну ты идёшь или нет? А-то смотри - уведут. И вот Кими, бодрым, слегка нервным шагом, направляяется в сторону боксов Haas, где его принимают как своего, и уже даже не спрашивают, что он тут забыл. Его ждёт британская шпала, в которую он по уши втюрился. Оливер сидит отстранённо, крепко о чём-том задумавшись, поэтому Антонелли не составляет труда подкрасться к нему сзади. Кими закрывает ему глаза и произносит намеренно низким голосом: — Угадай кто. Он чувствует, как Оливер улыбается. Берман делает вид, что задумался. — Хм... смею предположить, что мой итальянский красавчик. Кими смеётся, убирая руки от лица парня, пряча их за спину. Оливер оборачивается, смотрит на него с прищуром и хитрой ухмылкой, слегка наклонив голову. — Когда ты перестанешь краснеть каждый раз, когда я на тебя смотрю? — шепчет Берман, поднимаясь. — Если перестану, нужно будет срочно вызывать врача, потому что, вероятнее всего, я умер. Оливер улыбается, приобнимая Кими за талию. — Расслабься, сладкий. Антонелли краснеет ещё больше и едва не плачет, утыкаясь лбом в плечо Бермана. Тот тут же целует его в макушку. У Кими сердце стучит так сильно, что, казалось, раздаётся эхом по всему боксу. А Бермана как будто всё устраивает. Ему нормально, что итальянец сейчас в обморок упадёт от переизбытка эмоций? Оливер будто всё чувствует и вздыхает, разворачивая парня лицом к себе. — Я никогда не привыкну к тому, что ты вечно нервничаешь из-за того, что мы встречаемся, — говорит он, кладя руку на щёку Кими. — А мы встречаемся?! — едва не кричит Антонелли, широко распахивая глаза. — А ты думал я просто так хожу к вам в боксы, как к себе домой? И пытаюсь выловить тебя хотя бы на минуту? Кими хлопает глазами в недоумении. И пока он прибывал в шоке, Берману ничего не оставалось, кроме как наклониться и чмокнуть его в уголок губ, чтобы привести в чувство. — Ты... это... я... ну короче, — запутался Кими, запуская руку в тёмные кудряшки, — Ну... — Я понял, Кими. Я понял, — улыбается Оливер, крепко прижимая Антонелли к себе. ××× Домашняя гонка - это всегда что-то особенное. Это место, где тобой гордятся, где хочется не опозрить и защитить честь своей страны. Шарль чувствовал единение с этой землёй, это придавало ему сил, и он бы поклялся, что может свернуть горы. Гонка в Монако была одной из лучших. После Имолы так вообще глоток свежего воздуха для Леклера. Стоять на подиуме, разбавляя макларенов, было чем-то, сродни второму пришествию. Особенно учитывая то, что Ферстаппен остался позади. "Ну вот опять он всплыл", — промелькнуло в голове монегаска, пока его обливали шампанским. Макс стоял в толпе и смотрел на подиум. Никто не обращал на него внимания, будто его не существовало. Это играло на руку. Он открыл аккаунт своего "двойника" и написал два коротких предложения. "Видел гонку. Ты был чертовски хорош". Он ждёт пару секунд, тупо пялясь в экран, а после убрал телефон в карман. Стоя здесь, внизу, четырехкратный чемпион гордился человеком на подиуме, которого ненавидел и любил всё свое детство. Ему было всё равно на свой "проигрыш". Сейчас, видя счастливого Шарля, Макс Ферстаппен думал, что променял бы все свои титулы на улыбку монегаска, адресованную ему одному.