В/не сети.

Кими сиял ярче гирлянды, улыбаясь во все 32, держа в руках трофей Канады. Он чувствовал такой прилив сил, что хотелось прямо с подиума прыгнуть в рукоплескающую толпу и радостно завопить, да так громко, чтобы наутро хрипеть, как после хорошего концерта. Джордж смотрел на Кими боковым зрением, пока играл гимн Великобритании. Этот мальчишка доказал, почему именно его взяли в мерседес. Хотя Рассел, в общем-то, в нём не сомневался. По другую сторону от него стоял Ферстаппен. Британец испытывал удовлетворение и некоторое злорадство. Отомстил за Испанию. Сразу после награждения, Кими вернулся в отель. Ощупывая карманы, он понял, что ключ-карты нигде нет. Вот же растяпа. Пришлось как нашкодившему школьнику, с максимально виноватым видом и тысячами извинений, попросить милую девушку с ресепшена дать ему запасную карту. Антонелли видел, как она хочет его отчитать, но сдерживается. Лишь вздыхает, протягивая карточку и, мило улыбаясь, просит больше не терять. Поднявшись на этаж и зайдя в номер, итальянец едва не хватает остановку сердца от страха. В ЕГО номере, на ЕГО кровати, сидит Оливер Берман, собственной персоной, с таким видом, будто так всегда и было. Он поворачивается на Кими и хитро улыбается. — Так... — Антонелли закрывает лицо одной рукой, выставляя вторую вперёд, — не буду спрашивать, что ты тут забыл, всё и так ясно. Больше интересует, как ты сюда попал. Оливер улыбается шире, доставая из кармана ключ-карту и трясёт ей в воздухе. Кими бьёт себя по лбу. — А я там внизу стоял и позорился, — ворчит он, растёгивая куртку и вешая её на крючок, — не мог сказать, что зайдёшь? Думаешь, я бы не открыл? Антонелли садится рядом с Берманом и впервые не прячет взгляд, открыто смотря прямо в чужие глаза. — Я был так впечатлён своим возлюбленным на подиуме, что не стал портить момент и решил устроить сюрприз, — почти шепчет Оливер, двигаясь ближе. Их бёдра теперь соприкасались. До Оливера доносился еле ощутимый запах шампанского. Кими смотрел с любопытством. Берман наклоняется к лицу итальянца и прищуривается. Он переводит взгляд с глаз на губы Кими, проверяя, зальётся ли он краской на этот раз. Небольшая тренировка. Антонелли выгнул брови и сложил руки на груди. Вот же ж маленький чертёнок. Оливер улыбается, закусив нижнюю губу, кладёт руку на шею Кими и притягивает к себе для поцелуя. Итальянец выдыхает в его губы, запуская пальцы в волосы, пропуская отросшие пряди сквозь пальцы. Антонелли слегка, будто не специально, прикусил нижнюю губу британца, на что тот лишь улыбнулся, углубляя поцелуй. Он обводил контур губ языком, слегка прикусывал, но дальше этого не заходил. Ждал инициативы от итальянца, а тот тоже не особо спешил. Оливер отсраняется, ведёт носом по щеке и оставляет поцелуй на виске. — Мой сладкий котёнок... — шепчет Берман в ухо итальянцу, прикусывая мочку. Тут то Антонелли и ломается, заливаясь краской,— ужас, Кими, а так хорошо шёл, — громко говорит Оливер, хлопая себя по бёдрам. Он шутливо недовольно качает головой. Кими на это чуть отклоняется назад, щурится и нагло улыбается. Глаза Оливера на секунду удивлённо расширяются. — Мне очень жаль, — Кими надувает губы и поднимает голову, обнажая шею, — придётся начинать сначала... Берман широко улыбается и крепко обхватывает чужую талию, увлекая вновь в нежный поцелуй и сажая на свои бёдра. ××× Оскар влетает в номер как разъярённая фурия, Ландо аж подпрыгивает на кровати. У Пиастри едва не дым из ушей валит. Британец редко видел его таким, поэтому смотрел с интересом, в сущности понимая, что повлекло за собой такую реакцию, но не признаваясь в этом. — А если бы я тут голый сидел? — спрашивает он, откладывая телефон, — стучаться не учили? Оскар мечется по комнате, как тигр в клетке. Ему хочется просто ударить Норриса по голове чем-нибудь тяжёлым, но руки не слушаются. Он погиб. Погиб, сам вырыв себе могилу, потому что начал испытывать чувства, близкие к любви, к собственному, блять, напарнику. Он не был в этом уверен, считал, что это просто привязанность, но теперь, стоя в номере, в Канаде, после ебучей гонки, окончательно убедился. Его карьере, целям, всему, к чему он шёл долгие годы, начиная с картинга, конец. Потому что Норрис сидит на кровати, вытянув ноги, и с недовольством в голосе спрашивает, не учили ли его стучаться. Австралиец останавливается напротив Ландо. Тот вопросительно выгибает бровь. Он, сука, вообще ничего не понимает? Или мастерских притворяется, как обычно? — Что это, блять, было!? — повышает голос Пиастри. Британец перед ним буднично пожимает плечами. — Гоночный инцидент, — Ландо не отводит взгляд, смотрит с вызовом прямо в глаза Оскару, будто пытается проникнуть в его голову. Будто уже этого не сделал. — Гоночный инцидент?! Гоночный, сука, инцидент?! — Оскар всё больше заводился. Его щёки покраснели от эмоций, которые разрывали его на части, волосы торчали в стороны, взъерошенные своим хозяином. Почти всегда споконый, аккуратный и собранный Оскар сейчас был похож на домового, которым Ландо в детстве пугал брат. — Что ты разорался? — чуть громче спрашивает Норрис, поднимаясь и делая шаг к Пиастри, — по-моему, из нас двоих бесноваться и разносить номер должен я. Потому что я был тем, кто сошёл с трассы! Австралиец сжимает губы в тонкую линию, ноздри раздуваются от гнева, он подаётся вперёд и обхватывает предплечья Ландо с такой силой, что, наверное, останутся синяки. Дёргает его на себя, заставляя влететь в часто вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь. Британец напрягается всем телом, также смыкая пальцы на предплечьях Оскара, в глазах клокочет море. — Потому что ты, чёртов придурок, чуть не угробил нас обоих! — Но ведь не угробил же! Они оба злятся. Пиастри сравнивал Ландо с нашкодившим ребёнком, который отказывается признавать свою вину. Норрис обводит лицо напарника глазами, с каким-то сожалением во взгляде, останавливается на губах, на долю секунду, а потом снова смотрит в глазах с той же злость в них. — Въехал бы тебе по роже прямо сейчас, — шипит Оскар, кладя руку на затылок Ландо и сжимая волосы, приподнимая голову. Норрис сглатывает, но язвить продолжает. — Да признай, что ты просто испугался, — говорит он закатывая глаза, говорит он, закатывая глаза, и мысленно осекается. Тут же видит в глазах австралийца понимание, даже на секунду жалеет о своих словах. Пиастри отводит глаза, не отпуская Ландо, но ослабил хватку, просто с какой-то бережностью обхыватывая чужие руки. Да, он испугался. Не потому что мог потерять позицию. Не потому что мог вылететь с трассы. А потому что Ландо мог угробить гонку и самого себя. Инцидент, не инцидент — всё равно. Потому что он уже не представлял своей жизни без этих насмешливых глаз с оливковым отливом. Норрис кладёт руку на плечо Оскара, чтобы тот повернулся к нему лицом. Он хочет посмотреть в эти глаза, убедиться, что ему не показалось. Сердце дрогнуло, когда губы Пиастри искривились в отвращении. Австралиец делает шаг назад, не смотря на напарника. Ландо ничего не успевает сказать, он идёт к двери и бросает уже на пороге: — Ты придурок, Ландо. Просто полный придурок. И я не понимаю, почему каждый раз ведусь на тебя. ××× Максу хотелось убиться головой об стол. Потому что он сидел между Джорджем и Шарлем, которые мило переговариались так, будто его не существовало. Не то чтобы он хотел участвовать в беседе, но, извините, вести разговор через человека как минимум неприлично. Леклер то и дело поглядывал на телефон, лежащий рядом, и только дурак не догадается, что он чего-то (или кого-то) ждёт. А уж для Макса это было более чем очевидно. Ферстаппена поднимает голову, смотрит на людей, сидящих напротив. Юки что-то втирал Айзаку и Лиаму, те смеялись так, что того и гляди свалятся со стула; Эстебан вёл высокоинтелектуальную беседу с Карлосом; Фернандо, кажется, познал жизнь, потому что стеклянными глазами изучал тарелку. В целом, в упадочном настроении прибывали только трое: Оскар, Ландо и Макс. Оба пилота Макларен сидели буквально на разных концах стола с постными минами, что не было на них похоже. Нидерландец, устав терпеть похихикивания Рассела и ожидающий взгляд в сторону телефона Леклера, встал из-за стола и направился в сторону выхода на балкон. Ему срочно нужно подышать. В лицо ударил прохладный ветер, стало немного легче. Макс, опираясь предплечьями на перила, запускал руки в волосы. Желание сигануть вниз росло с каждой секундой. Он достаёт телефон, открывает чат с Леклером, и пишет: "Как ты?" В эту же секунду, он слышит, как дверь на балкон отъезжает в сторону с тихим звуком, Ферстаппен немного вздрагивает от неожиданности, потому что за спиной раздаётся обеспокоенный голос Шарля: — Макс? Ты в порядке? Он быстро выключает телефон и убирает его в карман. Не хватало ещё, чтоб его рассекретили раньше времени. — Ты что-то хотел? — прочистив горло, спрашивает нидерландец, не удостоив Леклера взглядом. Монегаск, между тем, пристроился рядом, проигнорирав пришедшее ему только что уведомление. — Я переживаю за тебя. Ты весь вечер сидишь, как часть интерьера. У меня сложилось ощущение, что что-то случилось, поэтому я и пришёл, — говорит Шарль. После этого Ферстаппен начинает испытывать ещё больший стыд и отвращение к себе. — Тебя не должно это волновать, Шарль, — без всякой злости, просто констатируя факт, произносит Макс с каким-то сожалением в голосе. — Должно, потому что я хорошо к тебе отношусь, — отрезает монегаск. Ферстаппен хочет развернуться и уйти, потому что с каждым словом Шарль, сам того не зная, закапывает его в могилу ненависти к самому себе, — и потому, что твоя кислая рожа не вписывается в атмосферу всеобщего веселья. Нидерландец поворачивается к Леклеру, широко распахивая глаза. Шарль улыбается и смотрит на него бирюзовыми бриллиантами с безграничной добротой и заботой. А может ему просто показалось? Губы Макса трогает слабая улыбка. — Общение с Расселом явно не идёт тебе на пользу. Монегаск закатывает глаза и цокает. Но улыбается ещё шире. — Давай, мистер зануда, возвращаемся, — он складывает руки на груди, — и чтоб больше не тухнуть, понял? Иначе бокал вина случано окажется на твоей белоснежной рубашке. Не то, чтобы эта угроза пугала Макса. Этот выпад со стороны Леклера заставил его улыбнуться вновь. Шарль бросает взгляд на руку Ферстаппена. Его глаза становятся удивлёнными и испуганными одновременно, улыбка пропадает с лица. — Откуда у тебя эти часы? "БЛЯТЬ." Макс делает максимально невозмутимый вид, стараясь прикрыть гравировку рукавом. Вот это он лох. Просто сказочный лопух. Благо свет уличных фонарей не доходил до десятого этажа и буквы было сложно увидеть, если не приглядываться. А Шарль, кажется, не был уверен в своём предположении и не спешил наступать. — Друг подарил. Около года назад. А что? — пытается выяснить нидерландец. Вдруг прокололся. Леклер смотрит с подозрением, но расслабляется и кивает. — Да так... у знакомого похожие видел. Там ещё буквы были, — Леклер поднимает руку и проводит пальцем по запястью, показывая где была гравировка. Макс сглатывает, — ну ладно, пошли уже. Что-то долго мы здесь. Когда монегаск разворачивается к нему спиной, Ферстаппен выдыхает. Кажется, у него на затылке появилась ещё парочка седых волос. ××× Джордж всё так же сидел за столом, потягивая маргариту через трубочку, уходя в свои мысли. Поэтому, когда чья-то рука опускается на его плечо, он вздрагивает. — А где мелкие? — спрашивает Алекс, намекая на Оливера и Кими. Рассел улыбается и играет бровями. — Развлекаются. Албон широко улыбается, понимая, о чём идёт речь. — Как быстро растут чужие дети, — вздыхает он, — и давно так? — относительно недавно, — тянет Рассел, замечая, как два пилота Макларен удаляются в сторону выхода из зала, и матерится себе под нос, стараясь не подавать вида, — хотя, они же со времён Премы как липучки. Алекс кивает. Оскар и Ландо пропадают из поля зрения Джорджа. "Так я и думал". Джордж прекрасно знает, чем это может обернуться. Если после того, как вскрылись отношения Оливера и Кими, Вольфф и Комацу, как две мамочки, дети которых подрались на детской площадке, испепеляли друг друга взглядом, махнув на это рукой в конечном итоге, то от Стеллы можно было ожидать чего угодно. Рассел вообще не очень то руководство Макларен жаловал. "Потому что ебанутые". Поэтому задницы Ландо и Оскара срочно надо было спасать. Встав из-за стола, он в последний раз спросил самого себя, зачем он в очередной в это влезает. Будто ему больше делать нечего. Но это вопрос так и остаётся без ответа, когда он выходит из зала. В уборной пусто. Кабинки открыты настежь, никаких следов присутствия двух любовников здесь нет. Джордж кидает взгляд в зеркало, зачёсывает волосы назад и выходит обратно в коридор, тут же сталкиваясь нос к носу с Норрисом, который выглядит так, будто у него кто-то умер. Того гляди и разрыдается. — О, Ландо, — как ни в чём не бывало говорит Рассел, улыбаясь. Норрис пытается выдавить улыбку в ответ, но это скорее похоже на судорогу, — ты не видел Оскара? Ландо вздрагивает, будто это имя пронзило его разрядом тока. Он, не говоря не слова, кивает в ту сторону, откуда только что пришёл сам, и также молча удаляется в противоположную. Джордж заходит в пустой тёмный зал с панорамным окнами, взгляд цепляется за спину на балконе. Оскар стоит и курит, вцепившись пальцами в перила. — Ого, — восклицает британец. Пиастри даже не вздрагивает, — и давно ты закурил? — Сегодня, — хрипло отрезает Оскар, выпуская облако сизого дыма. Он стряхивает пепел на перила, его тут же подхватывает порыв ветра, — дай-ка угадаю: ты всё знал с самого начала, — медленно, с иронией в голосе тянет австралиец. — Да, Оскар, я всё знал с самого начала. Ну как... с брифинга в Испании. Пиастри улыбается так же, как Ландо десять минут назад. — Я не буду читать тебе нотации, потому что не знаю всей сути ваших отношений... — Между нами ничего нет, — отрезает Оскар, его руки начинают дрожать, — нет, не было и не будет. Просто два свободных парня трахаются в перерывах между гонками. Ничего такого. — Ага, — кивает Джордж, — только один, того и гляди сведёт счёты с жизнью, а второй, кажется, напьётся до беспамятства. Двадцать минут назад здесь стоял Ландо, которого Оскар приобнимал за талию, смотрел с болью и вопросом. А Норрис, без доли сожаления, бросил: — Всё кончено. Это была ошибка. И так же равнодушно развернулся и ушёл. А у Оскара ещё звенело в голове это неряшливо, нарочно холодно брошенное,  "ошибка". Это то, что видел австралиец буквально только что собственными глазами, будучи трезвым как стёклышко. Джордж же лицезрел совсем другую картину. — Я могу представить, что ты сейчас испытываешь, — говорит Джордж, опираясь на перила рядом. Он бросает взгляд на сигарету между пальцев Оскара: она почти дотлела до фильтра, а Пиастри больше к ней не притронулся, — тебя разрывает между долгом перед командой, чувствами к напарнику и тем, что ему как будто наплевать на то, что с вами будет. Но ты должен понять, что Норрис чувствует то же самое. И сейчас у вас только два варианта. Первый — вы молча разбегаетесь в разные стороны и делаете вид, будто ничего не было, заводите семьи и в итоге остаётесь несчастными и губите свою жизнь, и уж поверь мне — я знаю, что происходит в таких случаях. И второй вариант — вы садитесь за стол переговоров, не юля и абсолютно ничего не скрывая, говорите о том, что чувствуете. И, взвесив все "за" и "против", проанализируя выше сказанное. Молчание — это худшее, что вы можете сделать в данной ситуации. Сигарета обжигает пальцы, Оскар резко разжимает их, и окурок летит вниз. Пиастри поворачивается на Джорджа и тот прям таки гордиться собой, потому что в глазах напротив решимость и понимание. — Спасибо, — благодарно улыбается Оскар, — сколько я должен за сессию с психологом? — спрашивает он, протягивая руку. — Свои люди, сочтёмся, — в ответ отмахивается Джордж, пожимая протянутую ладонь, которая больше не дрожит. "Что-то мне подсказывает, что после завершения карьеры, лет в пятьдесят, я уйду в монахи и буду молодёжи советы раздавать", — с иронией думает Джордж, закрывая за собой и Оскаром дверь на балкон. — Давай поторопимся, пока Норрис не напился в хлам.