В/не сети.

Ландо планировал нажраться, как в последний раз. Будучи и так подвыпившим, после разговора с Оскаром, он выпил ещё три стакана виски подряд. Никто не обращал на него особого внимания, относились с пониманием — сход, при чём такой позорный, давал о себе знать. Но о реальной причине никто и не догадывался. И Ландо очень постарался, чтобы даже Пиастри о ней не узнал. Почему он это делает? Почему не скажет Оскару прямо? Где-то глубоко внутри, он уже давно вывел для себя причину — страх. Норрис боялся, что если дать волю своим чувствам к напарнику и главному сопернику на этот сезон, он перестанет быть конкурентоспособным. Страх упустить титул, страх потери самого себя, страх быть осуждённым, страх стать разочарованием — всё это превратилось в один грязный и липкий комок равнодушия и отрицания. Когда эта игра в любовников только началась, британец думал, что сможет контролировать происходящее. Он убеждал самого себя, что секс для них —  способ разрядки, способ выместить чувства и злость, не причиняя боли. Но взглядов становилось больше, касаться Оскара везде и всегда хотелось сильнее. И вот, Ландо сидит за барной стойкой и едва не воет, потому что проебал всё, что мог. Норрис вливает в себя пятый стакан, икает. Его сознание плывёт. Перед глазами стоит образ Оскара, из-за чего хочется рвать на себе волосы. Он преследует его даже сейчас. Британец сжимает губы в тонкую линию, порывается встать, но из-за резкого движения его ведёт немного в сторону. Тут же чьи-то нежные, но крепкие руки, не дают ему упасть. “Оскар…” Он поднимает голову. Перед ним симпатичная девушка, с длинными светлыми волосами, зелёными глазами и милой улыбкой. Только вот Ландо этого не понимает. В его помутневших от алкоголя глазах, по его плечу скользит рука Оскара. Прядь его волос за ухо заправляет рука Оскара. Девушка что-то говорит ему, но он не слышит, кладёт руки ей на талию и притягивает к себе. Алекс стоящий в углу и разговаривающий в это время с Карлосом, случайно кидает взгляд в сторону Ландо. Его лицо вмиг меняется, становиться настолько комично удивлённым, что точно стало бы новым мемом, если бы случайно попало в объектив камеры. —     Что случилось? — спрашивает Карлос, оборачиваясь и смотря в ту же сторону, — Está jodido, — ошарашенно произносит Сайнз, переводя круглые глаза обратно на Албона. —     Я всегда знал, что над Канадой что-то распыляют, — закатывает глаза Алекс. Ландо вкладывал в этот поцелуй всю душу, все чувства, которые выливались из него через край. По щекам текли слёзы, сдерживать которые он больше не мог. Страх, боль, отчания, желание быть рядом и быть прощённым текли из него бурным потоком. Девушка спокойно отвечала на этот поцелуй, гладя Ландо по голове успокаивая, что лишь убедило его в том, что целует Оскара. Она не могла и не хотела понять, что происходит. Одинокий, пьяный и ратсроенный чем-то мужчина оказался лёгкой добычей. А Пиастри, воодушевлённый словами Джорджа, тем временем вошёл в зал в надежде найти напарника и поговорить. Он готов был петь серенады под окнами, декламировать Шекспира, объясняясь в чувствах, страхах и сомнениях. Но то, что он увидел, заставило резко остановиться и перестать дышать. Мир вокруг трескался на миллионы осколков. Он тупо смотрел на Ландо, целующегося с неизвестной ему девушкой так, будто перед ним весь его мир. В глазах помутнело. Что-то в голове умоляюще шептало “сон… сон… просто дурацкий кошмар…” Вокруг него кипела жизнь. Кто-то пил, кто-то танцевал. Кто-то шутил. Кто-то смеялся. А Оскар чувствовал себя грязным и использованным. Никому не было дела до драмы, которая разворачивалась прямо за их спинами. Внутри разрасталась ни с чем не сравнимая боль. Его будто били ногами, в грудь вонзались шипы и осколки глупых и неоправданных надежд. Он отводит взгляд и сжимает губы. В уголках глаз закололо. Всё резко стало бессмысленным. Попытки спасти их отношения, забота, нежность, разговоры, всё это не имело значения. Оскар переводит взгляд обратно. Норрис что-то шепчет на ухо девушке, она довольно улыбается, после чего встаёт и уходит с Ландо, обнимающим её за талию. Пиастри поднимает глаза к потолку. Одна единственная слеза катится по щеке, скользит за ворот рубашки и впитывается в ткань. Он чувствует себя брошенной на обочине собакой, у которой переломаны кости. Розовые очки сломались стёклами внутрь. Рёбра вывернулись наружу. Хотелось закричать, разорвать собственное тело, чтобы не чувствовать разочарование которое скребло внутри. Его брошенное, разбитое вдребезги сердце металось, как запертая в клетке птица. На плечо легла тяжёлая рука. Он вздрогнул. —Тебя подбросить? — спокойно, будто ни о чём не догадываясь, спрашивает Шарль, не задавая лишних вопросов. Оскар открывает и закрывает рот, но в итоге не может произнести ни звука, потому что голос точно сорвётся на хрип, и просто кивает. Леклер кивает в ответ. И в этом безмолвном понимании, они покидают зал, который для обоих стал причиной сегодняшней бессонной ночи. ××× Двадцать минут назад, Кими цеплялся пальцами за плечи Оливера. Он не мог дышать, не мог думать, и весь мир сузился до человека над ним, до его поцелуев и шёпота. Наутро Берман найдёт на своей спине красные полосы. Простынь запуталась между двух пар переплетённых между собой ног. Всё вокруг окутала вязкая и приятная тишина, которая обычно следует после бури. Стены впитали в себя шёпот и стоны и будут хранить этот секрет ещё очень долго. Светильник на прикроватной тумбочке освещал тела желтоватым светом, из-за чего фигуры казались отлитыми из бронзы статуями. Оливер лежал на спине, изучая потолок номера, прижимая к себе Антонелли, который устроился головой на его груди. Растрёппаные страстью кудри щекотали подбородок. —     Эй… — тихо зовёт британец, запуская пальцы в шоколадные волосы, — ты там живой? Кими мычит куда-то в ложбинку между ключиц Бермана, и приподнимает голову. Длинные, почти кукольные ресницы отбрасывали тени на раскрасневшиеся щёки. Итальянец походил на маленького котёнка, которого только что разбудили. Только недовольного мяуканье не хватало. —     Ты ж моя красота, — умиляется Оливер, покрепче обнимая Кими, — ты как? В порядке? Ничего не болит? —     Я смогу сидеть, не переживай, — шепчет Антонелли, крепче прижимаясь к нему. Британец хотел было пошутить, но раздался телефонный звонок. Он кинул взгляд на прикроватную тумбочку. —     Это тебя, — говорит Оливер, протягивая руку к телефону. —     Ответь, — мычит Кими, зевая, — Это скорее всего Джордж. И действительно: на дисплее высвечивался номер Рассела с подписью “Мистер идеальные локоны”. —     Алло? —     Ки… етить твою за ногу, Оливер, — раздаётся на том конце провода недовольное шипение.  Берману удаётся расслышать звон бокалов и приглушённую музыку, — я надеюсь, что ты ничего ему не сломал. —     Всё сделано в лучшем виде, — тянет Берман, выводя пальцем узоры на спине итальянца. Губы растягиваются в довольной улыбке, когда собеседник недовольно цокает. —     Избавь меня от подробностей, негодник. И передай своему любовнику, что я отмазал его от Вольффа на сегодня. По легенде у него жёсткая диарея, — говорит Джордж —     Окей. Спасибо. —     Чтоб завтра он был в аэропорту как штык, — продолжает свою тираду заботливой мамочки Рассел. —     Да будет, будет, — отбрыкивается Оливер. Джордж бурчит “надеюсь” и Сбрасывает звонок. Недовольство, которое скользило в голосе Рассела, было скорее напущенным. Он знал всё с самого начала, с самого начала прикрывал двух “подростков”, пока отношения ещё были неизвестны руководству, всегда выслушивал тирады Кими. И Тото Вольфф не убил Оливера только по тому, что Джордж привёл неоспоримые аргументы в пользу “феррарьевского детёныша”. Берман, прижав Кими поближе, тянется рукой к тумбочке и кладёт телефон экраном вниз. Британец щёлкнул выключателем лампы, и комната погрузилась во мрак. Кими зашуршал одеялом. —     Слышал? —     Угу, — Антонелли трётся щекой о грудь Оливера, — мне нужно будет выйти пораньше, чтобы собрать вещи. Повисло приятное молчание. Оливер прикрыл глаза, вслушиваясь в дыхание, которое щекотало шею. Он чувствовал, как бьётся чужое сердце. Уже задремав, Берман услышал невинное, почти детское: —     Олли? —     М? — хрипит он, закидывая одну руку за голову. Кими проводит рукой по его щеке, на что британец морщит нос. —     Я люблю тебя. Сильно-сильно. Оливер не секунду подумал, что попал в самую прекрасную сказку. За окном ночной Монреаль, освещённый уличными фонарями и звёздами, а к нему прижимается прекрасная принцесса, победившая двуглавое рыжее чудовище. —     Я тоже тебя люблю, — в ответ шепчет Оливер, — ты самое чудесное, что случалось за мной за всю жизнь. ××× Шарль скидывает пиджак и бросает ключи от машины на тумбочку. Он довёл Оскара до номера чуть ли не за руку. Его состояние явно оставляло желать лучшего. А ведь он сразу знал, что Норрисом иной раз такого нахлебаешься, что потом с психологом не расплатишься. Голова трещала по швам, по затылке будто стучали деревянным молотком. Он пытался сложить все свои чувства в один пазл. Но деталь с присутствием в его жизни Макса Ферстаппена не подходила, как её не повернуть.  В какой момент отвращение к нему сменилось этим… спокойствием? Когда вообще рядом с Максом он начал чувствовать себя в безопасности? Это же… это же, блять, невозможно. И эта странная сцена на балконе. На кой чёрт он туда попёрся? Шарль открывает менеджер и смотрит на всё ещё горящее непрочитанное от Голландского льва сообщение “как ты?”. Грёбаная Имола. Не будь её вовсе, всё бы осталось прежним. И Леклер бы сейчас не наворачивал круги по комнате, кусая губу. —“Думаю много. Уснуть не получается”, — пишет Шарль и тут же стирает написанное, смотрит на “не в сети” под контактом несколько секунд, будто ища в ответы. Леклер глухо и страдальчески стонет, выключая телефон и швыряя его на кровать. Пальцы спешно растёгивали пуговицы на рубашке. Ещё эти часы… монегаск был готов поклясться, что именно такие были у Макса из клуба. Хотя что только не привидится пьяному мозгу. Букв он не видел, да и в часах не разбирается. Шарль стягивает рубашку, кладёт её на стул рядом, и садится на кровать. Ветер, залетающий в открытое настежь окно, скользил по обнаженной спине, посылая табун мурашек. В руках снова оказывается телефон, и Шарль быстро печатает сообщение Джорджу: —“Это полный бред, Джордж. У Ферстаппена такие же часы как у Волкмана. Или мне показалось.” Рассел заходит в сеть. Будто почувствовал. —“Дорогой, я всё понимаю, но, пожалуйста, пиздуй спать.” Леклер буквально визуализирует это заспанное лицо, и уставшее “блять, заебал”, с которым Джордж печатал это сообщение. —“Ты можешь такого наворотить. Разберёмся со всеми Максами завтра” —“Может, ты и прав…” —“Я всегда прав, гений. Спокойной ночи” Монегаск выключает телефон и запускает пальцы в волосы. Чёртов. Макс. Ферстаппен. ××× Стоя под струями воды уже полчаса, Макс ковырял стык на плитке душевой, погружённый в свои мысли. Он, чёрт возьми, едва не прокололся. А может, Леклер просто не подал вида, но оно всё догадался? Хотя нет, у него бы точно случилась паническая атака. Он берёт с полки маленький флакончик шампуня, растирает каплю в руках и вспенивает его на голове. Пена стекает по лицу и попадает в глаза. Макс шипит и встаёт обратно под тёплые струи. Шарля в его жизни стало слишком много. И чувства к нему тоже только усилились. Ферстаппен выключает воду и выходит из душа, шлёпая босыми и мокрыми ногами в комнату. На полу остаются мокрые лужи. Как бы с ума не сойти от такого. Он уже начинал думать, что где-то рядом реально Тайлер Дерден, он же Макс Волкман, а нидерландец просто его не видит. Ну уж нет, в психушку ему нельзя. К слову, на сообщение от “Голландского льва” Леклер так и не ответил. И вот тут Макс окончательно перестал понимать, куда ему бежать и что делать дальше. Где-то глубоко внутри его грыз червяк совести, который чавкал, поглащая его уверенность, снова и снова, повторяя: “Ты соврал… ты постоянно врёшь…он тебе этого не простит…” Макс действительно сходил с ума от жрущей его совести. От страха быть рассекреченным, если не Шарлем, то кем-нибудь посторонним уж точно. И это будет хуже. Ферстаппен прокручивал в голове весь этот месяц. Как он прятался на брифингах, чтобы написать Шарлю от имени Голландского льва, как буквально душу высосал из своего знакомого, занимающегося ювелиркой, чтобы поддерживать образ мицената в сфере ювклирного искусства. Но это был не ОН. Это был всего лишь доведённый до идеала образ Макса Волкмана с нотками Ферстаппена. Так кому из них Шарль признавался в любви на самом деле? И кто из них достоин этой самой любви? Ферстаппен, которому никто кроме себя не может, которому его личный цели важнее человеческих отношений? Или Волкман, который сорил комплиментами, искренне сочувствовал и заботился? Макс уже и не знал, кому из них есть место в реальном мире. “ Он явно заслуживает лучшего” С этой мыслью Макс берёт телефон, открывает месенджер. Сообщение так и висит без ответа. Он сжимает зубы, когда нажимает кнопку “удалить”. Над надписью “вы точно хотите удалить профиль?” палец замирает и слегка дёргается. Ферстаппен снова и снова прокручивает в голове месяц общения с Шарлем в сети. Его “доброе утро”, сонные голосовые. На это же накладывается их общение в реальности, каким заботливым и тёплым стал Леклер. Голова заболела, а от собственной никчёмности и лживлсти стало тошно. “Да, удалить аккаунт” нажимает Макс, отбрасывая телефон сторону. Плечи начинают мелко дрожать. Это конец. Он сделал то, что должен был.