В/не сети.

Аэропорт ещё не гудел, только тихо шептал. Людей практически не было, а те, что проходили мимо, сами боялись нарушить эту тишину. Рассел сидел в зале ожидания, ждал Кими. Он не опаздывал, просто Джордж пришёл раньше, чтобы побыть в одиночестве. И нормально позавтракать. Тишину нарушил грохот, и британец слегка дёрнул плечом, едва не подавившись долькой помидора. На рядом стоящее кресло прилетает телефон, а после и сам Леклер. Джордж, поднимает голову. — И тебе доброе утро, — прожевав небольшой кусочек сэндвича, тянет Рассел с смиренным вздохом. — я думал, вы улетели ещё вчера вечером, сразу после приёма. Проснувшись, Шарль первым делом залез в мессенджер. И абсолютно случайно заметил, что страница "Голландского льва" просто напросто исчезла. Первой мыслью было: он увидел, что. Леклер не ответил на его сообщение и очистил чат. Однако по запросу "Dutch lion" совпадений не нашлось. Монегаск испытывал довольно противоречивые чувства. Куда он делся? Исчез, не оставив и следа, будто и не существовало вовсе. Через несколько месяцев выяснится, что сам Шарль и есть этот лев? Леклер вкратце обрисовал британцу всю ситуацию. Тот доел завтрак, закрыл крышку контейнера и нахмурился. — Нашёл из-за чего переживать, — Рассел закатывает глаза, немного отталкивая пластиковую посуду. — я тебе говорил не очаровываться. Шарль, все мужики одинаковые. Леклер поднимает голову. В чужих глазах Джордж видит констатацию того, что он сам явно отстаёт в развитии. Однако губы монегаска расплываются в улыбке. — Ты сам как себя чувствуешь? После этой всей ситуации. — Не знаю, — Леклер отводит взгляд в панорамное окно, — с одной стороны, я к нему привык уже. А с другой... я запутался. Почему у тебя всё так просто? — У меня не просто, Шарль, — вздыхает британец, вспоминая события прошлой ночи: ситуацию с Оскаром и Ландо, ночное сообщение Леклера. — просто мне нравятся женщины, а не Макс Ферстаппен под прикрытием. Монегаск страдальчески стонет, откидываясь на спинку кресла. Звук отдаётся эхом, люди оборачиваются на них. Механический голос объявляет посадку на очередной рейс. — С чего ты взял, что это Ферстаппен? — Я уверен в этом на девяносто восемь процентов, — раздаётся телефонный звонок, Джордж тянется рукой к рюкзаку. — А ты знаешь, что я практически не ошибаюсь, — произносит он, смахивая звонок вправо, — да? — Как я надеюсь, что мы попадём в эти два процента, — бурчит себе под нос Шарль, устало прикрывая глаза. Стоило помянуть черта, как он появился на горизонте. Макс Ферстаппен, в своей знаменитой футболке Ред Булл, видя которую, Шарль получил эстетический инфаркт, широкими шагами двигался в их сторону. На его лице отражалось что-то среднее между усталость и грустью. Он ставит рюкзак на кресло рядом с Леклером, стараясь не смотреть на него. Монегаск же наоборот, смотрит на Макса не отрываясь, пытаясь наложить образ Волкмана на этого человека. Сходства были минимальными. Ферстаппен будто нарочно игнорировал присутствие Шарля. А ведь между ними всё только начало налаживаться. — Комбинация лица — охуели с утреца. Выглядишь так, как будто сейчас помрёшь, — закончив разговор и метнув взгляд в сторону нидерландца, говорит Джордж. Он слегка отклоняется назад, и видит из-за плеч Шарля и Макса спешащего к ним Кими. — Доброе утро, — подойдя к компании, говорит Антонелли. Выглядит он помятым. И на Рассела почему-то не смотрит, то и дело краснея. Макс что-то бурчит, листая ленту, Шарль кивает, нахохлившись. — Доброе, малыш Кими, — британец улыбается, смотря на наручные часы. — у нас есть ещё около пяти минут до посадки. Ты вовремя, — он выделяет последнюю фразу, хитро сощурившись. Кими краснеет ещё сильнее. Повисло тяжёлое молчание. Точнее, тяжёлым оно было для Шарля, Кими и Макса. Последний нервничал так, будто боялся, что забыл дома паспорт. Будто у него не личный самолёт. Джордж смотрит на табло. — Ну, пойдём, ребёнок развода, — шутит он. — увидимся, парни. Макс хмуро угукает. Леклер вздыхает. Когда Рассел и Кими покинули их "приятную" компанию, стало ещё хуже. — Может, сядешь? — спрашивает Шарль, кивая на сиденье рядом. Ферстаппен поднимает голову от экрана с выражением лица, похожим на маленького глупого котёнка. — Выглядишь так, будто не спал последние сутки, хотя уехал раньше нас всех. — Бессонная ночь была, — односложно отвечает Макс, будто отмахиваясь. Шарль замечает отсутствие часов. Что вообще произошло? Хотя, пф, это же эмоциональные американские горки Макса Ферстаппена. Максу стыдно. Особенно, когда Шарль заводит разговор. Когда смотрит на него, и предлагает сесть с беспокойством в голосе. Ферстаппену хочется залезть под стул. Сменить страну. Улететь на другую планету. Он листает главный экран телефона туда-сюда, стараясь абстрагироваться от чужого взгляда. Макс всё чаще замечал, что глаза Шарля похожи на морскую лагуну. Вину, которую испытывал нидерландец, было не передать словами. А решать эту проблему как-то надо было. Потому что чувства было всё сложнее сдерживать. Утром он швырнул эти злосчастные часы на дно чемодана. Пусть подумают над своим поведением. Ночью ему снился Шарль. В его постели, сопящий ему в плечо. А сейчас Макс даже не смотрит в его сторону, стараясь спрятаться в панцирь. А бирюзовые глаза смотрят прямо в душу. ××× Ландо открывает глаза. В них тут же бьет утренний свет. Голова гудит. Происходящее он помнит смутно. Вдруг в помутневшем сознании яркой вспышкой показывается одна единственная картинка. Его разговор с Оскаром. Он страдальчески стонет, падает обратно на подушку лицом вниз. Рядом что-то, а точнее кто-то, шуршит одеялом. До него доносится еле ощутимый аромат пионов, которые он просто терпеть не мог. А ведь Оскар пах по другому. Оскар пах цитрусами, шоколадом и кофе. Иногда, в особенно хорошем настроении, до Ландо доносился аромат одеколона с нотками ландыша, который австралийцу подарила мама. Он поворачивает голову в сторону. Перед ним обнажённая спина девушки, её копна светлых волос. Норриса будто по голове ударили чем-то тяжёлым. Внутри оборвалась струна. "Блять" — Эм…Доброе утро? — хрипит он, заливаясь краской. Было безумно стыдно перед Оскаром и девушкой. — Доброе. Я уже ухожу, — она натягивает платье. Почему-то Норрис понимает, что для неё это не больше чем секс на одну ночь. Но легче от этого не стало. Он предал что-то важное внутри себя. Ландо садится на кровати, запуская руку в волосы и закусывая губу. Главное перед ней не разрыдаться. — Я... прости. Если... — начинает, чтобы сделать хоть что-то, чтобы не быть таким ничтожеством в своих глазах. — Ничего не говори, — обрывает его девушка, - всё супер. "У кого? Это у меня всё супер?" Если желание умереть может быть сильнее, то Ландо сорвал джекпот. Потому что если бы на него сейчас обвалился потолок, он был бы счастлив. Блондинка приглаживает волосы. Она переводит взгляд на Норриса. Сердце сжимается на долю секунды. Перед ней поломанный, убитый горем и сомнениями мужчина. Девушка делает шаг в сторону британца и кладёт руку ему на плечо. Он поднимает голову. В глазах блестят слёзы. Блондинка оставляет поцелуй на его щеке. Ландо обдаёт новой волной аромата пионов, и он морщится. Через несколько секунд дверь за девушкой закрывается. Глухой стук отдаётся эхом в голове Норриса. "Оскар... блять, какое же я уёбище". Он наспех натягивает на себя то, что валялось на полу, и выходит из номера как раз в тот момент, когда открылась дверь соседнего. Стоило Оскару увидеть Ландо, как его будто пронзило током. И он, не мешкая, зашёл обратно в номер, оседая на пол. Он слышит, как Ландо прижимается к его двери лбом. Как спина скользит вниз и он садится на пол, упираясь спиной в дверь. Казалось бы их разделяет просто кусок дерева. Но Норрис сам вырыл пропасть между ними. — Оскар... — Катись к чёрту, Ландо Норрис, — шипит Оскар, прижимаясь лицом к двери. Сердце вновь начинает выть и скрипеть. С ума сойти... этой ночью его касался другой человек. Другая девушка целовала его в шею, сжимала волосы. Оскар чувствовал себя грязным, хотя в том, что произошло, виноват Норрис... хотя, блять, виноваты оба. — Катись. К чёрту. Я бы с удовольствием вычеркнул тебя из своей жизни. Это последнее, что слышит британец прежде, чем перед глазами встаёт пелена слёз, а в голове эхом раздаётся "катись к чёрту". Ему будто оторвали руки и перекрыли кислород. Страх и стыд. Всепоглощающая боль обняла Ландо за плечи, сжала шею когтистыми лапами, мешая дышать. Он сломано улыбается и встаёт на ноги. Стоит у двери Оскара, в надежде, что тот откроет, понимая, как же глупо всё вышло. "Зачем мы это начали?" — хотелось спросить друг у друга. — "Будто не знали к чему это приведёт..." Ландо знает, что Оскару больно. Но ничего не говорит. Он хочет, уже открывает рот, но слова не идут. За дверью сгущалась тьма, Пиастри кусал губу, чтобы не разрыдаться и сжимал кулаки, сдерживая порыв открыть дверь. Австралиец медленно оседает на пол. Он так надеялся, что Норрис прошепчет, прижимаясь к двери, заветное "прости", но этого не сделал. И без того брошенный и расколотый Пиастри ещё сильнее трещит по швам. Его лицо максимально равнодушно и сосредоточенно. Но из глаз, одна за другой, скатываются крупные слезинки. В голове, громким, истошным и неверящим воплем отдаётся: "не правда! Он не мог так поступить!" Ему отвечал мерзкий шёпот: "правда. Мог. И поступил". Слёзы разбивались о ковёр с глухим стуком. Оскар подтягивает к себе колени и роняет на них голову, закусив губу почти до крови. Норрис по ту сторону двери быстро удаляется по коридору. Мир вокруг наклоняется в сторону, он опирается на стену и садится на пол. Перед глазами темнеет. Он интуитивно знает, буквально чувствует, что Оскара в его номере буквально разорвало на атомы, с громким воплем. Ландо чувствует себя настолько паршиво, что не может сделать собой буквально ничего. К горлу подкатывает ком. Он откидывает голову на стену и закрывает глаза, сглатывая. Но даже сейчас, когда их командные отношения висели на грани, чувства грозились разорвать изнутри, ни один из них не сказал слово на букву "л". ××× — Макс... я не хотел... правда, — Кими тяжело дышит, краснеет, до кончиков ушей. Ферстаппен хлопает его по плечу. — Забей. Проехали. Ошибки случаются. Кажется, нидерландец уже всё от нервничал и от злил. Поэтому тому, что Антонелли буквально выбил его с трассы не то, что не разозлился, а даже не расстроился. Возможно из-за того, что ругаться на и и без того напуганного итальяшку, который даже из болида побоялся вылезать, было всё равно, что пнуть бездомного котёнка. Но будь на его месте Джордж, Макса бы точно оштрафовали. И посадили за причинение особо тяжкого вреда. Они добираются до паддока. Итальянец, опустив голову, бредёт в сторону боксов Мерседеса, где его ждёт серьёзный разговор с Тото Вольффом. Ферстаппен проходит боксы насквозь, забредает в комнату отдыха и садится на диван, вжимаясь в спинку. Макс снимает шлем и балаклаву и кладёт их рядом, ероша мокрые от пота волосы. Кими сидит в коридоре, кажется, уже около пяти часов, хотя прошло всего ничего. В какой-то момент между него начинают ходить люди, обеспокоенно смотрят на него, но ничего не говорят. Антонелли закрывает глаза, стараясь отогнать мысли прочь. Он чувствовал вину. И он понимал, какое количество хейта получит в свою сторону. Когда итальянец открывает глаза, чувствуя, как намокли уголки, он видит перед собой Оливера, сидящего на корточках. Берман выглядит так, будто ему только что позвонили из морга и сказали, что Кими умер. — Сладкий... — тихо шепчет британец, касаясь кудряшек на его голове, перебирая их пальцами. Уверенность, которую излучал Кими, когда покидал трассу, выходил из кабинета Тото Вольффа, куда исчезла. Перед британца не было смысла храбрится. — мой котёнок. Антонелли чувствует, как нижняя губа начинает дрожать. Он тянется руками к шее Оливера, прижимаясь к нему, пряча лицо в чужом плече. Берман гладит его по спине, спокойно и размеренно дышит, стараясь передать это и Кими. У него каждый раз сердце кровью обливалось, когда его нежная и ранимая итальянская принцесса начинала прокручивать у себя в голове малейшую погрешность и оплошность. Сначала это было нормально: неопытный, юный, хочет как лучше. А потом Берман видел, как внутри Кими с каждым разом что-то ломалось сильнее. Но он никогда этого не показывал. Итальянец продолжал бороться, доказывая всему миру то, почему именно он является гонщиком формулы 1. И Оливер уважал его за это. Антонелли закусывает согнутый палец, громко всхлипывая. — Кими. Ты... не прав Антонелли отстраняется, смотрит на Бермана со злостью. Оливер начинает жалеть, что вообще это начал. — В чём это я не прав? — В таком отношении к себе, — Берман заправляет за ухо тёмную кудряшку, — на тебе лежит огромная ответственность и чужие ожидания. Ты пилот одной из топовых команд, который пришёл на замену самому Льюису Хэмилтону. И то... как ты принижаешь себя, загоняешься... разбивает мне сердце. — Я помешал Максу, и... — Берман опускает палец на губы итальянца, призывая к молчанию. — Я знаю. А теперь представь, сколько раз это может повториться? Сколько аварий ещё, не дай Бог, может быть. Это тяжело, я понимаю. Это надо пережить. И я буду рядом столько, сколько тебе нужно. Потому что я люблю тебя, — почти шепчет Оливер, проводя пальцем по нижней губе Антонелли. — Я... — глаза итальянца снова наполняются слезами, — я тоже очень сильно тебя люблю…