В/не сети.

Сильверстоун скрежетал и искрился. Гонка была резкой и безжалостной к своим участникам. Оскар стискивал зубы каждый раз, когда в зеркале заднего вида появлялся оранжевый болид Ландо Норриса. Штраф не был чем-то сверхъестественным. Почему-то именно на этом гран-при чувства... притупились. Оставался лишь холодный расчёт и "всё идёт так, как должно". Стоять рядом с Ландо на награждении было невыносимо. Он пытался отвлечься на счастливого Хюлькенберга, в какой-то момент и это перестало спасать. Норрис был таким счастливым, таким живым. Но Пиастри чувствовал — врёт. Лжёт даже сейчас, пожимая ему руку с таким выражением лица, будто ничего не произошло. И Оскар бы с удовольствием разрыдался, прильнул к его губам прямо перед многотысячной толпой, повернувшись к объективам камер, чтобы каждый видел, кому принадлежат эти губы. В соседнем помещении искрился воздух. Джордж откисал после гонки, потягиваю воду из бутылки, никого не трогал, пока в комнату не влетела оба пилота Макларена. Ох уж этот паддок. Чего только не увидишь. Они оба делают вид, что друг друга не существует. Только Рассел видит, как дрожат пальцы Оскара. Как бегают глаза Ландо. "Как подростки, честное слово..." Он краем глаза следит за обоими пилотами, в каждом движении которых скользит одно: они хотят поговорить. Им это просто необходимо. "Святые угодники, на что я подписался.." Пиастри встает у окна. Норрис садится в кресло, закрывая глаза. Джордж откашливается, с характерным для стеклянной бутылки звоном, ставит её на стол. Он поправляет ворот командного лонга и старается играть максимально правдоподобно. — Мои поздравления, — он протягивает руку Ландо. Тот нервно, совсем вяло, пожимает её, косясь в сторону Оскара, — Мне пора. И он выскальзывает за дверь, захлопывая её с тихим щелчком, отрезая такое хрупкое стекло между пилотами макларена от остального мира. Краем уха Норрис слышит, как громко выдыхает Оскар, будто с его шеи сняли цепь, которая тянула его вниз. Шаги раздаются за спиной, и австралиец опускается на кресло рядом с Ландо. Британец начинает сильнее нервничать. — Оскар... я — Мне больно, Ландо, — хрипит австралиец, смотря в одну точку. Он сжимает губы в тонкую линию и бледнеет. — Я бы понял, если ты просто... сказал то, что сказал. Но ты... ты меня предал. Да, мы не состояли в официальных отношениях, и наш секс для тебя ничего не зна... — Значит, Оскар. Больше, чем ты думаешь, — твёрдо и уверенно произносит Норрис. — Я с самого начала... где-то очень глубоко в себе, понимал, что ты нужен мне не на одну ночь. А на всю жизнь. Пиастри кажется высеченным из мрамора. Он молчит, буравит взглядом стену, будто видит на ней ответы, которые не вяжутся с его восприятием. Ландо вздыхает, медленно встаёт, обходит его со спины, опуская руки на чужие плечи, поглаживая шею большими пальцами, вкладывая в этот жест все слова, которые не может произнести. — Почему... почему я блять каждый раз ведусь на это, — вздыхает Оскар и поднимает глаза, полные такого отчаяния, что у Норриса повторно сжимается сердце. — За что ты так со мной? Ландо, не ври ни мне ни себе. Ты опять убежишь. Ты боишься... меня. Того, что я люблю тебя. Искреннее и невинное "люблю" эхом отдаётся в голове Норриса. Руки напрягаются, он сжимает чужие плечи, заставляя австралийца съёжиться. Люблю... Оскар сказал это так просто. Будто этим словом не было сломано миллионы жизней. Будто оно ничего не меняло. Ландо колебался. Кто же знал, что давать волю собственным чувствам, позволять себе любить, будет сложнее, чем обгонять Макса Ферстаппена? Почему Оскар смотрит на него так, будто на лице британца не просто нос, глаза и родинки, а вся вселенная? — Если надумаешь... приходи, — шепчет Пиастри, поглаживая чужие руки, освобождаясь от их хватки. — Я буду ждать. ××× Макс смотрит на Шарля с другого конца зала и стискивает зубы. Леклер не выглядит расстроенным, скорее задумчивым. Вертит в руках свои наручные часы машинально, будто находится не здесь и часы видит впервые. Монегаск выглядел так... умиротворенно, что внутри Ферстаппена что-то всколыхнулось. Они не разговаривали почти две недели, специально игнорируя друг друга, не обмениваясь даже дежурными фразами. Шарль был задумчив, Макс не давил, избегал его нарочно. Одни только глаза Леклера, смотрящие с вопросом и тоской на всё вокруг, заставляли рвать на себе волосы. "Ты полный придурок. Идиот. Не мог придумать ничего получше, да, чемпион?" - противно скрежетал голос в голове, когда Шарль прошёл мимо Макса красным призраком, даже не взглянув на него. Будто УЖЕ знал, что нидерландец его обманул. - Макс? Ты с нами? - вопрос журналиста выводит его из транса. - Да, я... - Ферстаппен прочищает горло - прошу прощения. Очередной дежурный вопрос, за который Макс постарался ухватиться, никак не помог. Как же он ненавидел все эти интервью и после гоночные "допросы". Шарль... блять, что теперь делать? Он находит его в комнате отдыха. Голова Леклера лежала на подлокотнике дивана, глаза закрыты, рука свисала на пол. Монегаск спал детским сном. Макс медленно, зачаровано, озираясь по сторонам, подошёл к нему и сел на корточки прямо перед его лицом. Он знал наизусть каждую родинку, каждую ресничку. Ферстаппен чувствовал себя преступником. Особенно, когда коснулся чужого лба, смахивая чёлку. Шарль слегка нахмурил брови. Спящий Леклер был олицетворение спокойствия и отсутствия внешних проблем. Во сне он был счастлив. А Макс не мог оторвать от него взгляд, будто перед ним-ангел. Будто стоит отвлечься, как видение тут же пропадёт. Нидерландец провёл ладонью по чужое щеке, поглаживая скулу большим пальцем. Если бы он мог лицезреть этот вид каждый день, проснувшись утром, то был бы самым счастливым на планете, сворачивал бы горы и носил свою принцессу на руках. Макс вздыхает, сдерживая порыв разбудить Шарля и всё рассказать. Это будет перебор для обоих. Ферстаппен бы с удовольствием сейчас сломя голову побежал в церковь каяться и замаливать грехи, если бы только это помогло вернуть все на круги своя, как было месяц назад. Он бы в жизни не притворился этим Волкманом. Даже если бы Шарль никогда не посмотрел на него... как на любовь всей своей жизни. Почувствовав прикосновение к своей щеке, Леклер не шелохнулся. Он повёл носом и уловил чужой одеколон. Ферстаппен. Он чувствовал напряжение, которое скользило в каждом жесте нидерландца, слышал как он вздыхает и тихо ругается, не то на Шарля не то на самого себя. Стоило монегаску подумать о том, чтобы распахнуть глаза и устроить ему допрос (ну что это за херня происходит?), как Макс, будто почувствовав его намерения, быстро поднялся, шурша одеждой, и ушёл, оставив после себя лишь запах кедра и свежести. ××× — Ты пришёл, — шепчет Оскар, когда на пороге возникает Ландо. — Пришёл, — Норрис смотрит на него, не отрываясь, делает вперёд, закрывает за собой дверь на замок, вынуждая Пиастри отступать. — И планирую взять всё то, чего мне не хватало этот месяц. Оскар резко притягивает к себе, жадно и влажно целует, забирать руками под чужую футболку. Норрис тяжело дышит, приоткрывает рот, пропуская язык австралийца к своему. — Только попробуй сбежать теперь, — тяжело дыша, касаясь тела Ландо абсолютно везде, говорит Оскар. — Если ты не трахнешь меня, я сбегу прямо сейчас. — Какое интересное заявление, - шепчет Оскар, хватаясь за шею Ландо, поглаживая её большим пальцем, второй рукой сжимая бедро. — Это именно то, чем я хочу заняться в данный момент времени. Он дёргает Норриса на себя. Возбуждение сталкивается с телом Пиастри, Ландо шипит и хочет возмутиться. Но австралиец смотрит на него так... Ведомо, что он замолкает. Оскар проводит языком по шее британца, выбивая из него вздох. — Я сделаю так, чтобы, пока мы в одной кровати, ни одной посторонней мысли не было в твоей тупой кучерявой башке, — Пиастри опаляет ухо Ландо горячим дыханием. Норрис сглатывает. — Тебе будет так хорошо, единственное, что ты сможешь делать это стонать моё имя, пока я вытрахиваю из тебя чужое присутствие, — Продолжает австралиец, припоминая Норрису его косяк в ту ночь после Канады. — Блять, — шипит британец, когда на шее смыкаются чужие зубы, — Оскар... Норрис протяжно стонет, впиваясь пальцами в плечи. Они всё ещё не отошли от двери. В коридоре, при большом желании, всё равно можно было услышать чужие стоны. — Оскар... пожалуйста, — едва не плачет Ландо. Возбуждение давило на него, он буквально растекался под ласками австралийца в липкую и сладкую лужу. — Пожалуйста... давай... — Кровать, — кивает Пиастри. Снова впиваясь в чужие губы, он снимает с Норриса футболку и подхватывает его под бёдра, уносят вглубь номера. — Черт бы тебя побрал. Я так сильно скучал. Он бережно, слишком контрастируя с тем, что говорил до этого, опускает Ландо на кровать. Губы Оскара прокладывают дорожку от подбородка к низу живота. Британец впитывается в простыни, не в силах сдерживать стоны. Он путается пальцами в волосах Пиастри, совершенно не соображая, оттягивает его волосы назад. По всем номеру только и раздаётся, что тихое, почти умоляющие "Оскар". Пиастри целует его чуть выше пупка, проводя руками вниз по бедрам, стягивая шорты. — Такой хороший, — австралиец целует возбуждение Ландо сквозь бельё. Норрис мычит, сжимая простынь сильнее, до совсем белых костяшек, — такой милый и нежный. И весь... мой? — Твой, — тянет британец прогибаясь в спине, — Оскар... пожалуйста, — стонет он, сводя бёдра. — Не рыпайся, — почти рычит Оскар, перехватывая его ноги и разводя их в стороны. — Иначе я уйду, Ландо. Оставлю тебя здесь одного. То, как Оскар произносил его имя, каждый раз сводило Норриса с ума, заставляя мелко дрожать и задыхаться. Пиастри аккуратно берёт чужие руки в свои, дёргает британца на себя, заставляя сесть. Он касается губами его запястий в таком нежном и заботливом жесте, что Ландо забывает, что они делали минуту назад и просто удивлённо распахнул глаза. — Оскар?... — шепчет Норрис, чувствуя как глаза наполняются слезами. Спустя всё то дерьмо, что он творил, всю боль, им же причиненную... Оскар был так нежен с ним, так открыт и искренен. Пиастри поднимает на него голову, видит слезы и пугается на секунду. Он кладёт руку на щёку, проводит большим пальцем, смахивая слезинки. — Что случилось, милый? И Ландо падает в бездну. Потому что Оскар перед ним такой заботливый, такой хороший. Норрис его не заслужил. Он громко всхлипывает, утыкается австралийцу в грудь и старается сдержать рыдания. Получается не очень. Но Оскар остается рядом, даже сейчас, когда Норрис, сильный и независимый, разваливается перед ним как карточный домик. Он крепко сжимает чужие плечи, проводя по коже большими пальцами. — Ландо... я очень сильно люблю, тебя слышишь? Даже когда ты ведёшь себя, как уебан. Даже когда ты уехал с той девушкой, я не переставал тебя любить ни на секунду. Потому что ты самое важное, что у меня есть, и я не хочу тебя потерять. И Норрис верит. Он засовывает поглубже весь страх и сомнения, чужие ожидания и разочарования, и просто позволяет себе быть в этом моменте с Оскаром. Пиастри тянется к одеялу, набрасывает его на плечи британца, укутывая, как гусеницу в кокон. Ландо жмётся к нему, словно котенок. Они сидят, не нарушая тишину, не говорят ни слова. Австралиец вглядывается в темноту, вслушиваясь в размеренное дыхание. В какой-то момент понимает — Ландо уснул. Он по прежнему лежал на плече Оскара, по прежнему сжимал его руку, будто боясь, что Пиастри уйдёт. Исчезнет, оставив после себя лишь ощущение пустоты. Австралиец повернул голову, смотря на кудрявую макушку. Красивый. И такой... беззащитный. Оскар опускается на подушку, укладывая Ландо на свою грудь. Тот слегка хмурится, прижимается носом к шее Пиастри, и громко вздыхает. Тёмные кудряшки щекотали подбородок. И в этот самый момент, стискивая хрупкое туловище в объятьях и медленно погружаясь в сон, Оскар почему-то уверен, что Ландо не сбежит ни утром, ни когда либо ещё. ×××