В/не сети.

Поул позиция в квалификации стала глотком свежего воздуха. Это были реальные шансы для него. Если красное корыто поедет. Он плохо помнил последние две недели, прожил их как в тумане. Подиум в Бельгии, вечеринка после – всё это он помнил смутно. Только то, как бесконечно обновлял страницу в мессенджере, монегаск помнил особенно хорошо. И одиночестве, которое его окутывало. И червь тревоги, который закладывался каждый раз, когда в его поле зрения появлялся Ферстаппен. Он выглядывался в черты, которые вызывали в нём максимально противоречивые эмоции и всё чаще улавливал выражения или слова, которые уже где-то слышал. Может, Джордж прав, и феррари действительно доведут его до сумасшедшего дома? Когда на пороге его номера появился нидерландец, он не был удивлён. Они стояли и смотрели друг на друга: Шарль выжедающе и Макс, виновато и слегка испуганно, будто нашкодивший щенок. Спустя минуту тишины, Леклер вздыхает, будто с его груди убрали тяжёлый камень, и делает шаг в сторону: — Проходи, что стоишь? Макс делает шаг в чужой номер. Нос щекочет приятный одеколон и что-то такое будоражущее, шарлевское. Голова закружилась. — Я… — Ферстаппен прочищает горло. – Поздравляю, Шарль — Спасибо, — отрезает Леклер, ставя на стол стеклянную бутылку с газировкой. К алкоголю он зарекся не притрагиваться с той самой ночи. — Ты бы не пришёл к кому либо, а уж тем более ко мне, в вечер перед гонкой просто так, без нужды. Что-то срочное? Макс сглатывает. Повисла давящая вязкая тишина, прерываемая только тиканием часов. — Ферстаппен, чёрт бы тебя побрал, — спустя минуту тишины, хлопает по столу монегаск, — Да что с тобой происходит?! — Дай мне время! — едва не рычит он в ответ, собираясь с мыслями, стараясь просчитать все реакции на его дальнейшие слова. — Лучше сядь. Тебе вряд ли понравится то, что я сейчас скажу. Леклер закатывает глаза и улыбается уголком губ. —Ты закопал Джорджа у гаража Ред Булл? Вот только Максу совсем не смешно. Он бросает молнии из-под сведёных бровей, но Шарль этого будто не замечает, опускается на край кровати и выжидающе смотрит, затягивая в свои омуты. — Я вообще не хотел говорить об этом, это было… так неправильно, что меня это всё замучило, — нидерландец наматывает круги по чужому номеру, ломает руки и часто моргает, — Ты этого не заслужил. Да никто не заслужил! Я поступил неправильно, мне очень жаль, я… — он останавливается как вкопанный посреди комнаты. За окном розовый закат сменился сумерками. Шарль смотрел. Внутри него что-то противилось всем этим словами, тому, что последует после, будто всё его существо кричало, что это сломает его. Макс смотрел на него в ответ. Сейчас перед Леклером был отнюдь не четырёхкратный чемпион. Ферстаппен готовился открыть свою душу, и кто же знал, что это окажется волнительнее, чем старт с решётки. — Ты знаешь меня лучше, чем кто либо другой, ты знаешь, что я… всегда максимально честен с тобой, — монегаск кивает. Он знает. Связь между ними тянется ещё с картинга. — Но я облажался. Я так… отвратительно облажался, блять. Тот вечер… три месяца назад, — Леклер хмурится. — В Имоле, помнишь? — Предпочёл бы забыть, но да, помню, — кивает монегаск. Интуиция уже подсказывала, к чему клонет Макс, но он нарочно избегал этой мысли. Всё выглядело точно не так, как представлял себе Макс, когда неделю назад принял решение открыть Леклеру правду. Он едва не речь готовил, а сейчас… слова оказались неважными и не нужными, не способными рассказать, вложить в себя всё, что он чувствовал. —Волкман, — Ферстаппен вдруг тянется в карман и достаёт оттуда часы, протягивая Леклеру. Шарля будто прошибает током. — Мы один человек, Шарль. На одном из звеньев инициалы. Три буквы. Три блядские буквы, которые разрушали его и его жизнь. —Ты… что? Внутри монегаска всё трещит и рушится с таким грохотом, что закладывало уши. Он переводит взгляд на Макса спустя долгие десятки секунд. Смотрит с таким разочарованием, что Ферстаппен бы с удовольствием сиганул с балкона, если бы не был таким трусом. Осознание того, что его всё это время водили за нос, как слепца, как глупого ребёнка, вызывало тошноту и отвращение. Где-то вдалеке, за всеми этими воплями и мерзким шёпотом, который поднимался изнутри, путался и спотыкался, звучал голос Джорджа и его «А а я же говорил». Забавно, но здравый ум Леклера давно принял голос британца. Он ни слова не мог выдавить из себя. Потому что не был уверен, что останется в здравом уме. Если бы сейчас у Макса оторвался тромб, он был бы счастлив. Видеть, как Шарль разваливается перед ним, как его ложь буквально ломает человека, оказалось просто пыткой. Если бы вам сказали, что холодный, агрессивный и расчетливый Макс Ферстаппен, номер 1, четырёхкратный чемпион, будет часто моргать, пытаясь избавиться от подступающих слёз, и стоять на коленях перед своим соперником, вы бы поверили? Скорее всего бы послали этого человека далеко и надолго. Как и Макс. Но он сейчас стоял на коленях перед Шарлем, смотрел с болью и виной, и с удольствием бы убился. Леклеру стоило только попросить. Но вместо этого Шарль поднимает глаза полные разочарования и отчаяния, произносит шёпотом, который в этой болезненной тишине был громче любого крика: —Убирайся, — он медленно моргает, и когда веки вновь поднимаются, в глазах напротив Макс видит только холод. Такой острый, что осколки этого льда будто проникли в кровь. Ферстаппен медленно поднимается. Хочет сказать “прости”, но не может. Не выходит. Шарль перед ним сидит сломанной куклой, с вывернутыми руками и ногами, душой и сердцем. Последней фразой, которую он слышит, стоя на пороге, которая становится выстрелом в спину, точкой, расплывшейся кляксой на бумаге: —Я ненавижу тебя, Макс Ферстаппен. ××× Дверь за Максом закрывается с тихим стуком, который бьет по ушам, добивая ударом молотка потрескавшееся стекло собственных убеждений. Шарль остаётся один, во тьме, которая сгущалась вокруг него и источником которой казался он сам. Интуиция злорадствовала. Она буквально кричала Шарлю на ухо последний месяц, слишком уж много совпадений было, но Леклер настойчиво их игнорировал. Боялся признаться самому себе, что влюбился в Макса Ферстаппена? Осознание было оглушительным. Всё это время он был влюблён в ёбаного Ферстаппена! Возможность быть нежным которого он отрицал! В Макса… который, если бы не угроза лишиться лицензии и присесть в тюрьму, изувечил бы половину пелотона. В Макса, который кусался и плевался ядом, стоило только косо на него взглянуть. В Макса, который пах лесом и морским бризом. Глаза которого были похожи на океан, а голос на треск костра. «Идиот. Просто конченый идиот», — и кому из них двоих адресована эта мысль? Безумие. Вся его жизнь один сплошной акт безумия. Ёбаный Макс Ферстаппен. Будто у него не было другого времени для признания, кроме как в ночь перед гонкой. Каков подлец. Надо поспать. Утро вечера мудренее… да? И он действительно ложится в постель, как был, в одежде. Ему бы покричать и поругаться хорошенько. Но он держит всё в себе. Ему нельзя разваливаться, не сейчас. Шарль предпринимает несколько попыток заснуть. Но стоит закрыть глаза, под веками Ферстаппен. На коленях. Перед ним, Леклером. Он зарывается лицом в подушку и страдальчески стонет. Подиума в Венгрии ему не видать. Как и собственного сердца, которое он отдал, сам не подозревая, кому именно. Шарль знал, что Макс влюблён в него последние лет… пять? Десять? Но предположить такое… «Мы должны признать, что это… в какой-то степени гениально»… «Кто мы, придурок?» – воспротивился разум-Рассел Шарль поднимает лицо. Прошло около двух часов, хотя по ощущениям всего ничего. Лицо и подушка были слегка влажными. Он что, плакал? Ну приехали. Сна ни в одном глазу. Мысли сбились в одну назойливую жужащую кучу, наскакивали друг на друга, жрали и царапали подкорку. Гонка будет интересной. ××× Разочарование. Они смотрели друг на друга через весь питлейн и в глазах видели только одно: полное унижение. Шарль пришёл четвёртым. Белая полоса закончилась, как он и предполагал, довольно скоро. Хотя в целом это не такой уж и плохой результат. Макс только девятым. И для действующего чемпиона мира это была катастрофа. Даже Бортолетто на куске фанеры оказался быстрее. Это явно карма. Но смотреть на Шарля после прошедшей ночи оказалось больнее. И он не мог отвести взгляд от человека, которого сломал собственными руками. Он рассматривал вариант того, что Леклер будет разочарован, разбитый и далее по списку, но и подумать не мог, что настолько. Даже Рассел на подиуме не бесил так сильно, как собственный эгоизм. Шарль видит в чужом лице сомнения. Ферстаппен делает шаг навстречу, и монегаск сразу понимает, что последует после. Поэтому разворачивается и уходит в боксы, нахожу отдавая шлем одному из механиков. Второй раз он не даст себя сломать. ××× —Вы хотя бы иногда друг от друга отлепляетесь? — шутит Джордж в общей комнате, намекая на очередной подиум, на котором пилоты макларен стояли рядом. Оскар на это загадочно улыбается и пожимает плечами, а Ландо шутит что-то тупое, в своём стиле. Они думали, что совмещать любовь и соперничество будет сложно, но нет. На трассе они снова становились двумя пилотами, каждый из которых хочет обогнать другого. И каждая такая гонка, за закрытыми дверьми гостиничного номера превращалась в нежное, но гордое: « я снова уделал тебя, черепаха». Ландо не давал ему спуска, как и Оскар. И никто не злился, не задирал нос. Стоило им вылести из болида, снять гоночный комбинезон, и они становились обычными. Людьми. Дорожащими и любящими. Ландо, конечно, в этом плане было проще, не только по тому, что он лидировал в гонках и догонял Оскара турнирной таблице, но и сердце у него было больше. Он был эмоциональнее, тактильнее, чем его закрытый и серьёзный парень. Хотя вначале отношений казалось, что всё наоборот. Он ткнул Оскара в бок, проходя мимо в моторхоуме, и обнаружив его в каком-то меланхоличном состоянии. Пиастри встрепенулся и сфокусировал взгляд, расплываясь в улыбке. —Я снова тебя уделал, — Норрис показывает язык, и австралиец цокает этому детскому поведению. —Да, недолго музыка играла, — вздыхает он, стараясь отогнать прочь невеселые мысли. Анализировать гонку, искать в своих действиях ошибки, было невозможно, видя перед собой это озорное выражение глаз, в которых не было нахальства или гордости. Скорее беззлобная провокация. —Ну, я считаю, что я заслужил приз. Лицо Оскара приобретает удивлённой выражение, брови подскакивают вверх, а улыбка становится шире. —То есть трофея тебе мало? Какой ты ненасытный. Ландо делает шаг навстречу, вынуждая Оскара вжаться в стену. Тот складывает руки на груди, мол, что дальше сделаешь. — Ну знаешь… получить кубок Венгрии — это хорошо… но мой главный трофей сейчас здесь, — он скользит большим пальцем по чужой щеке, считывая изменение эмоций в глазах Пиастри, проводит носом по чужой шее. — И я намерен его забрать… причём как можно скорее. — Ах ты чертёнок… И Оскар тянется навстречу, вжимаясь в губы напротив с сумасшедшим напором. Норрис сжимает чужие плечи подставляясь под ласки. Каждое движение заставляло дрожать, ластиться, прижиматься ближе. Пиастри опускает руки на чужую талию, скользит к бедрам, поглаживая такой родной изгиб, и отстраняется. — Получил то, что хотел? – он кладёт голову на плечо Ландо и почти мурчит. Норрис перестаёт быть игривым, его сразу будто подменили. Кончики ушей и щёки краснеют, он улыбается, и Оскар готов поклясться, что чудеснее этого ничего не видел. — Я люблю тебя, — Оскар на это фырчит. – Что? —Ещё бы не любил. Ещё бы ты, блять, после этого всего меня не любил. — Ой, Пиастри, да пошёл ты! Они смеются, открыто и искренне, как могут только два влюблённых человека.