В/не сети.

Он не хотел возвращаться в Монако, потому что знал, что туда же вернётся и Макс. А мысль дышать с этим человеком одним воздухом претила. Поэтому было принято решение посетить Испанию, тем более что Карлос уже минимум три года приглашал Шарля прогуляться по его родине. Не в качестве пилота, которому завтра на гонку, и он носится как ужаленный по встречам и мероприятиям, пытаясь успеть всё, а как турист. Болтающий Карлос, шедший рядом с видом экскурсовода, успокаивал. — Вообще, Буэн-Ретиро раньше примыкал к одноименному дворцу Филиппа шестого... в начале девятнадцатого века сам дворец был разрушен при нападении Наполеона... — Карлос рассказывал с таким благоговением и душевностью, будто впервые влюбился. — На потолке главного здания была фреска написанная для Карла второго... Прислушиваясь к чужому голосу, Леклер и не заметил, как она зашагали меж деревьев по тропинкам, шурша гравием. Людей в этот день было не много, несмотря на прекрасную погоду и популярность этого места. Щебетали птицы, солнце припекало, заставляло иногда щурится. Казалось бы, живи и радуйся — ты с лучшим другом в прекрасном месте. И Шарль и рад был бы не думать ни о чём другом, кроме зелёной листвы и тёплого ветерка, но даже сейчас забыть о своих проблемах не получалось. Проблема была всего одна, и это даже не болид и стратегии феррари. — Шарль, я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Сайнс читал его как открытую книгу. Это вообще делали практически все — ну не умел Леклер держать лицо, когда его что-то разочаровало или потрясло. А Карлос знал его, иногда казалось, даже лучше чем Джордж, с которым они чуть ли не на горшок вместе ходили. Такими темпами в соулмейтов начнёшь верить, не то что в перерождение душ и кармических партнеров. — Я вытащил тебя не для того, чтобы ты накручивал себя из-за каких-то Ферстаппенов, — они останавливаются перед "падшим ангелом". Солнечные луны скользили по мраморной колонне, водные брызги блестели будто россыпь тысячи фианитов. — Да я и не накручиваю, — монегаск пожимает плечами, — Это было ожидаемо. — Тогда в чём проблема? — Он обманул меня. — Ну, не обманул. Скорее не до конца раскрыл правду. — Да почему ты вообще его выгораживаешь?! — взрывается Леклер, будто выстрел. После этого следует спокойное, даже виноватое, — Я сам могу разобраться. — Я не выгораживаю. Я вижу, что ты его любишь. Слышать это от человека, который раньше испытывал к нему романтические чувства было... странно. Карлом делает шаг и опирается на каменный бортик фонтана, складывая руки на груди и глядя на Шарля как на полного идиота — Вы даже не поговорили толком. — Мне нужно было время, чтобы переварить это всё. Я все еще чертовски злюсь на него. — Dios mío, Шарль, — страдальчески стонет Сайнс, — Вы грызлись с периодическим перемирием, ты зафрендзонил его почти на десять лет. Что бедному чемпиону было делать, скажи мне? — Сказать мне сразу, — не отступает в своём монегаск скорее из принципа, нежели из убеждения в своей правоте. Падший ангел на верхушке колонны застыл в безмолвном крике, осознавая приближающуюся кару. Солнце играло на выточенных тёмных крыльях и искаженном гримасой ужаса на лице. Шарль, сам того не осознавая, задумался не об эгоизме Ферстаппена и его "грехах", а о собственных проступках. — Я не могу тебе переубедить или переспорить. Ты и сам знаешь, что не прав. Просто... каким бы ужасным эгоистом не был Макс, это один из самых чистых и искренних людей, которых я знаю. В чём-то Карлос был прав, это стоило признать. Вне камер и гонок Макс был таким спокойным. Каждую кошечку собачку с улицы подберет, официанту последние деньги отдаст, бабушку через дорогу переведет. — Так... время обеда — Сайнс смотрит на солнце и щурится. — Пошли, тут недалеко. ××× Отдых на личной яхте после почти полугода бесконечных гонок? Да, пожалуй, это неплохо. Было бы даже замечательно, если бы не чувство вины и ненависти к себе. Макс лежал на кровати перед панорамным окнами, за которыми простиралась бесконечная водная гладь. Небо было голубым и ясным, солнце ярким, почти ослепительным, а мысли болезненными и удушающими. Он в который раз берёт телефон, хочет написать Шарлю, объяснить всё и извиниться ещё раз, да хоть сто раз. Нидерландец тупо пялиться на экран и выключает его спустя минуты, раздраженно выдыхая и отбрасывая телефон в противоположную от себя сторону. Только сейчас у него появились ещё десятки вариантов того, как можно было наладить отношения с Шарлем, помочь ему увидеть в нем человека, не прибегая к вранью. Даже десятичасовой сон и море за бортом не приносили спокойствия. Потому что водная гладь в лучах солнца напоминала Леклеровские глаза. Сука. Видимо от этого позора Макс будет отходить еще очень долго, а боль от потери шанса на любовь начнёт преследовать его до конца жизни. Он провалился в полудрему, когда в каюте раздался звук уведомления. Недовольно что-то промычав, он потянулся к телефону. Увиденное на дисплее заставило его резко сесть на кровати, а глаза засиять. "Шарль Леклер" "Привет. Ты в порядке?" ××× Солнце постепенно уходило за горизонт, оба пилота макларен шли рука об руку по песчаному берегу. Волны накатывали на следы от кроссовок. Они прилетели на остров несколько дней назад и всё это время Ландо жутко нервничал, часто уходил в себя, будто что-то скрывал. Но то, как он ластился к Оскару каждую свободную минуту, ни давали ни секунду сомневаться в нём. И сейчас Норрис кидал на него нервные взгляды и стоило только повернуть голову в его сторону, как он краснел до кончиков ушей. Оскар останавливается и поворачивается к морю. Жёлто-розовое небо отражалось в его волнах, шептали свои секреты. Атмосфера была просто волшебной. Пиастри оборачивается, чтобы призвать британца тоже полюбоваться на красоту, которая их окружает, и на секунду задыхается. Ландо стоял перед ним на одном колене, зелёные глаза, которые в закатном солнце превратились в ярко изумрудные, блестели ярче тысячи бриллиантов. Оскар прикрывает открытый в шоке рот ладонью. — Я подумал, что момента лучше, чем сейчас не будет... Борьба только усиливается, ты и сам знаешь. Но я хочу, чтобы ты не забывал, как сильно я дорожу тобой. Пиастри чувствует, как внутри него что-то взрывается и лопается золотистыми и розовыми цветами. И Норрис перед ним такой хрупкий, такой любящий, что ещё чуть-чуть и у него остановится сердце. — Блять, я походу его в номере забыл, — Ландо краснеет и закрывает лицо ладонью. Он роется в карманах дрожащей рукой и внезапно спокойно выдыхает. — А, нет, нашёл. В протянутой руке, зажатое меж пальцев, тонкое серебряное кольцо с небольшим овальным камушком. — С удовольствием бы подарил тебе всё золото мира, но серебро на твоих бледных пальцах будет выглядеть лучше — Ландо откашливается, принимая серьезный вид, будто не предложение делает, а приговор зачитывает. — Оскар Джек Пиастри, ты выйдешь за меня? Австралиец нервно, едва не истерично, смеётся. Его темные волосы сейчас были слегка рыжими в местах, которых касалось солнце.  — Господи, Ландо, ты такой... Такой очаровательно тупой, раз задаёшь этот вопрос! В глазах у обоих блестят слезы. Пиастри садится перед британцем на колени, кладет ладони на его щёки и касается губ в нежном и обещающем поцелуе. Норрис тает под чужими руками и губами, как сладкая вата на языке. Он почувствовал, что влюбился заново, сильнее прежнего. Оскар держал в своих руках своё собственное хрупкое чудо, клятву которому только что дал своим поцелуем. — Конечно выйду, Ландо, — Пиастри отстраняется, проводя по чужой щеке большим пальцем и улыбается, пристально глядя в глаза, каждой клеточку проникая в душу британца, хотя куда уж больше. Норрис пару раз глупо хлопает ресницами, после чего буквально врезается в тело Оскара своим, пряча лицо где-то в изгибе шеи, заставив того ойкнуть от неожиданности. — Спасибо, — шепчет Ландо, оставляя поцелуй на одной из родинок на шее, — Спасибо, что ты есть. ××× Оскар опускается к чужой груди, губы остановились в миллиметре от кожи, и он поднял глаза, спрашивая разрешения. Ландо, уже красный, с припухшими от безумных и голодных поцелуев приоткрытыми губами, лишь кивает. Рубашка британца и майка австралийца лежали белым тканевым комком где-то в прихожей. Получив разрешение, Пиастри припадает к коже как голодный зверь, оставляя багровые засосы и следы зубов. Он поглаживал загорелый подтянутый торс кончиками пальцев, сидя на полу на коленях между чужих раздвинутых ног. Ландо зарывается руками в волосы, прижимая голову к ближе себе и оттягивая пряди пальцами одновременно, так, что Оскар стонет от приятной боли. Австралиец упирается руками на чужие бедра, горячо проводя языком от пупка до середины солнечного сплетения. Это было что-то гораздо большее, чем секс двух любовников. Это был акт доверия и отдачи собственной души другому человеку через телесный контакт, через язык, пальцы и губы. Ландо никогда не сможет привыкнуть к тому, насколько идеально они с Оскаром подходили друг к другу. Будто он создан специально для него. Только Пиастри знал, куда нужно поцеловать его, чтобы ладошки начинали потеть, а сердце биться со звоном колоколов. И бледный руки смотрелись на его плечах потрясающе. Он глухо мычит в чужой рот, оставляя царапины на спине. Руки скользят к чужим бёдрам и сжимают ткань шорт, стянуть которые Ландо просто не терпелось. — Котёнок, не торопись, — мурчит Оскар, мажет губами по щеке, опуская Норриса на лопатки и нависая сверху, упираясь руками по обе стороны от головы. Он пару секунд любуется раскиданными по простыне тёмными кудряшками, красными щеками и собственными засосами на чужом теле, которым были похожи на брызги бордовой краски. Зелёные кошачьи глаза блестели от возбуждения и желания. Ландо не выдерживает: недовольно цокает и сам прижимается к губам Оскара, стукаясь с ним зубами. Он прогибается в спине, прижимаясь к чужому возбуждению собственным и смотрит на реакцию Пиастри не отрываясь, с почти безумным наслаждением. Тело австралийца будто прошибает током, он шипит и кусает Норриса за нижнюю губу. — Чертёнок. Руки нетерпеливо сминают ткань на бёдрах, Ландо приподнимает таз, позволяя Оскару стянуть с себя абсолютно ненужный сейчас элемент одежды. Пальцы сжимают ягодицы почти до синяков. Британец довольно стонет, обвивая Пиастри всеми конечностями, будто лианами. Видел Бог, он сдерживался. Но был вынужден признать поражение, когда Норрис закусил и без того искусанную губу. Австралиец громко вздохнул, одним резким движением стягива бельё с чужих бедер. У Ландо на секунду закружилась голова. Нетерпеливый, нервный и немного раздраженный его сучьим поведением Оскар заставлял кровь приливать к низу живота. Пиастри не нужно много думать и долго решать, что делать: пальцы сжимаются вокруг члена, большой палец оглаживает головку, вынуждая Ландо прогнуться в спине и прошипеть хриплое "сука". Оскар любовался с педантичным любопытством. Он часами мог рассматривать картины великих художников, но конкретно разваливающегося на части и стонущего под ним Ландо Норриса с удовольствием наблюдал бы всю свою жизнь. — Оскар... Оскар, блять... — из чужого рта вырывается громкий и протяжный стон, больше похожий на вой, когда Пиастри провёл языком от основания до головки, не разрывая зрительного контакта, считывая реакцию. — Блять, Пиастри, ты надо мной издеваешься! Оскар оставляет поцелуи на бедрах, слегка прикусывая кожу на внутренней стороне. Ландо едва не плачет от нахлынувшей волны чувств и ощущений. Пиастри очень скоро надоедает его занятие. Норрис не успевает отследить тот момент, когда в чужих руках оказывается тюбик со смазкой, а прозрачная жидкость стекает по пальцам и капает на простынь. Ландо тяжело дышит, срывается на хрип, как после марафона. Оскар внимательно смотрит на раскрасневшееся от возбуждения лицо, на дрожащие ресницы и почти бессознательные глаза, обводит указательным пальцем колечко мышц, которой рефлекторно сжимается от инородных ощущение. Пиастри усаживается между чужих ног, разводя их в стороны и закидывая одну на плечо, оставляя поцелуй на согнутом колене, прижимаясь к нему щекой. Он оглаживает тугой вход, давая партнеру подготовиться, шепчет глупости. И Ландо вдруг вновь превращается в самого. — Оскар Джек Пиастри, я откушу тебе член, если ты не войдешь в меня своим ёбаным пальцем! Оскар глухо смеется и резко вторгается сразу двумя пальцами. Британец протяжении воет, цепляясь за тёмные волосы.  — Твоё желание — закон, котёнок, — Пиастри не даёт время на то, чтобы привыкнуть, сразу задавая темп. Ландо прогибается в спине и кусает губы. С каждым толчком стоны становились всё громче и порнушнее и Оскар бы с удовольствием поставил камеру где нибудь в уголке, чтобы запечатлеть этот момент не только на сетчатке. Хотя с фантазией у него явно не будет проблем. Это несовместимо с возможностью трахать Ландо Норриса. Вся спесь и язвительность из британца куда-то улетучилась, он буквально растекался под чужими пальцами, превратился в такого податливого и послушного. — Оскар... — Ландо был подавлен удовольствием и возбуждением. Пиастри коснулся влажного от пота виска в поцелуе. Норрис хрипел, выдыхая через рот. — Оскар, пожалуйста... От этого невинного, умоляющего "Оскар" он отпустил последние тормоза, двигался резко, но всё ещё с осторожностью ученого во время эксперимента. Он вытащил пальцы из растянутого, покрасневшего от трения входа, выбив из Ландо разочарованный всхлип. Собственное белье полетело на пол, оставляя своего хозяина полностью обнаженным перед чужой хрупкостью.  Норрис переплел их пальцы и поднял блестящие от слез глаза. Оскар улыбнулся. — Всё хорошо? — Да, Оскар, всё хорошо. Пиастри вошёл. Сначала наполовину, наблюдая за тем как Ландо падает в бездну с приоткрытыми в немом крике губами, сжимаясь всем телом. Он поглаживал большим пальцем костяшки чужой руки. Его окутала безграничная нежность к этому существу, а Норрис сейчас был именно существом, которое отдало ему всего себя, стало с ним одним целым. Оскар толкнулся глубже. Британец ответил на это движение протяжным стоном, давая разрешение двигаться. Пиастри не спешил, наслаждаясь чужим голосом, тем, как каждая клеточка дрожала от одного его взгляда, плавилась, как зефир. Норрис шептал безумное "Оскар", хрипел и задыхался от удовольствия. Он поднимал глаза на австралийца, общаясь с ним на интуитивном уровне, не в силах вымолвить ни слова, всё ещё сжимая его ладонь. То, как Ландо принимал его, стонал и закатывал глаза, было таким правильным. Он был чудесен. Очарователен в своей хрупкости.  Оскар сжимал смуглые бедра, толкаясь глубже, хватал губами стоны, смешивая их со своими. Пиастри целовал шею, щёки, подбородок, собирая каждую вибрацию. Ландо царапал спину, оставлял красные полумесяцы от ногтей, запрокидывал голову и извивался, как кошка, желая получить ещё больше контакта. Темп нарастал. Стоны становились громче и безумнее, шлепки кожи о кожу только участились. Оскар, чувствуя приближающийся оргазм, порывается выйти из чужого входа, но Ландо вцепляется руками в его талию, насаживаясь до основания, не давая и шанс отстраниться, и громко кричит. Откуда только в этом расплавленном комочке любви и удовольствия осталась столько сил. Они кончают почти синхронно, с одинаково громкими стонами. Пиастри роняет голову на чужую грудь, оставляя россыпь мелких поцелуев на каждой родинке. — Теперь ты неделю будешь вымывать моё присутствие из своей задницы, — спустя несколько минут, когда сердце под его ухом перестаёт бешено колотиться. — Доволен? — Более чем, — удовлетворенно мурчит Ландо, охрипшим от громких криков голосом. Обоих окутало тихое счастье.  Оскар поднимает голову, оставляет поцелуй на подбородке, пытается перевернуться на бок, чувствует, как их животы слиплись между собой.  — Кажется, я приклеился, — хихикает Оскар. — Во всех смыслах.  Ландо недовольно фырчит. — А я очень хочу есть. Так что будь любезен — отлипни от меня. Или придётся откусить от тебя пару кусочков. Пиастри снова смеётся, трется носом о чужую шею и произносит с нежностью в голосе и искрящимися этой же нежностью глазами: — Час ночи. Куда ты собрался? А как же режим? — Ландо недовольно цокает и закатывает глаза. –У меня отпуск, мне похуй.