В/не сети.

Глава 10. Родные Нидерланды встретили его с распростёртыми объятьями, едва не красную дорожку расстелили. Макс не находил себе места. Он искал Шарля глазами везде, где только было возможно. В тот день, на яхте, он накатал Леклеру огромное полотно о своей вине и страхе. Он ждал осуждения, закусывал край пальцы и смотрел на три прыгающие точки, ожидая приговора.  — "Мы можем начать сначала. Я буду рад дать тебе ещё один шанс", — Макс был готов утопиться от счастья и облегчения. Ферстаппен очень хотел объяснить всё нормально. По-человечески. Но Шарля нигде не было. Команда Макса ничего не знала, Хэмилтон тоже. — Должен приехать прямо к практике. И приехал. И Макс пытался поговорить, но в водовороте интервью и собраний Леклер был неуловим. Обстоятельства будто специально складывались так,  что времени на разговоры просто не было. А Ферстаппен чувствовал, что что-то вот вот случится. Что-то плохое. И действительно случилось. Кажется, это был пятьдесят третий круг гонки, когда по радио раздалось: — Макс, сейфти кар. — Что произошло? — Столкновение Леклера с Антонелли. Сердце ушло в пятки. Его сковал самый неподдельный страх, который он не испытывал уже очень давно. — Он в порядке? — в наушниках слышится тяжелый вздох. — Я выясню. Он сжал руками руль. Ну вот блять... Интуиция никогда его не подводила. Но нужно было сосредоточиться на трассе и оранжевой машине перед собой. Несколько долгих и напряжённые минут кружения по трассе и стука сердца, Ферстаппен старался придти в себя. Раза два процессия из гонщиков проезжала разбитый вдребезги болид Леклера. Шарль всё ещё оставался там. Он не шевелился. — Красные флаги, — снова раздался напряженный голос, — Похоже, ситуация серьёзная. "Очевидно, блять". Он не знал, как описать то, что чувствует. Во всём вихрь эмоций, который кидал его из стороны в сторону, наиболее ярко проскакивала паника. Это не было ему свойственно. Он всегда знал, что делать. Но сейчас Макс понимал, что ничего сделать не мог. И это было ужасно. Подиум? Шампанское? Поздравления? Имеет ли это всё смысл после того, что произошло? Всё окружающее его будто было скрыто в тумане. Он залетает в боксы как шторм, в глазах злость на ситуацию, ужас и паника. Гараж притих, будто чувствовал — одно неловкое слово, и живым не выйдет никто. Ферстаппен взорвётся. Как же он ненавидел ебучий Зандворт в тот момент. Только Ламбьязе, откашлявшись, постучал пальцами по поверхности стола несколько раз, проговорил: — Леклера увезли. Состояние стабильно тяжелое. Макс мог бы упасть без сознания в тот момент, даже поймал себя на мысли, что рука потянулась к грудной клетке, чтобы схватиться за сердце. Всё смешалось в одну кучу.  Стук сердца заглушил все остальные звуки. Его захлестнула волна отчаяния. Ферстаппен делает шаг назад, к стене, и оседает на пол, запуская пальцы в волосы. На глаза навернулись слёзы. Окружающий мир резко перестал существовать от осознания, на какой тонкой ниточке сейчас висит жизнь Леклера. Макс приходит в себя, когда его буквально дёргают за шкирку, вынуждая подняться на ноги. Перед лицом возникает Рассел, нервный и заведённый. — Взял свою тощую задницу в руки и поехал со мной.  Как оказалось, к Леклеру хотели поехать все, но решили, что от 20 человек больница будет просто в шоке. Поэтому рванули четверо: Оливер, Джордж, Кими (на нём всю дорогу лица не было) и Макс. Руководители команд и ФИА старались предотвратить распространение новостей, но куда в наше время без журналистов. В итоге, пока люди с камерами и микрофонами набрасывались на них с расспросами, четверке удалось улизнуть. Тишина в зоне ожидания была давящей, моргающий свет в коридоре перед реанимацией нагонял жути, а духота делала воздух вязким и заставляло сознание плыть. Макс старался не смотреть на Кими — не был уверен, что сдержится, а мальцу и так досталось прилично. Стоял в дальнем углу, белый, как полотно, того и гляди, в обморок шлепнется. По коридору проносятся несколько врачей, напуганные, громко что-то кричащие друг другу, и скрываются за дверью, где самые настоящие ангелы боролись за жизнь Шарля. Макс сглотнул и зажмурился, стараясь сдержать новый поток слёз. — Я его убил... — вдруг ошарашенно шепчет Антонелли, прикрывая рот ладонью. Его тихий голос в замершем воздухе коридора был словно раскат грома. Все поворачиваются на него. Руки Кими начинают мелко дрожать грудь часто и резко вздыматься. Его будто окатило холодной волной. — Я его убил! — срывается на крик итальянец и коридор вмиг приходит в движение, шуршит и гудит, как улей. Макс обессиленно падает на стул, запуская пальцы в волосы. Джордж, грязно выругавшись, буквально вылетает из коридора в сторону стойки регистрации, чтобы позвать помощь. Антонелли им ещё откачивать не хватало. Кими не видит, как перед ним возникает Оливер, нежно опускает руки на его плечи, стараясь привести в чувства. Таким напуганным второго пилота Хаас не видели никогда. Глаза бегают по чужому лицу, в попытке понять, как ему помочь. В глаза напротив стоит страх и больше ничего, ни намёка на что-то сознательное. Берман шипит ругательство сквозь зубы, привлекая дрожащую тушку к своей груди. Чужие руки тут же сжимают футболку по бокам. Сердце Оливера стучало часто и громко. Он был уверен, что это не ускользнет от итальянца, и не был уверен, что тот не распереживается ещё больше. ××× Прошло два часа. Три. Пять. Кими пришёл в себя и, обессиленный вместе с Оливером, уехал в отель. Макс, сжав губы, по-отечески похлопал его по плечу, давая понять, что всё не так плохо. Антонелли сжался под его ладонью. Это было последнее движение, сделанной Ферстаппеном. Последние пять часов он не шевелился, пока Рассел наворачивал круги по больнице, стараясь узнать хоть что-то. Его мир рухнул, разбившись на тысячи мелких осколков, отскочившие в грудь, горло и глаза. Искорка надежды, горящая в сердце, потухала с каждой секундой. Внезапно злой, как тысяча чертей, и обессиленный Джордж, с растрепанной прической, тяжело опустился рядом с Максом. — Может, поедешь? Я позвоню, если…— если что? Будут улучшения или...  Ферстаппен покачал головой. В свете больничного коридора его кожа казалась почти серой. Призрак, не иначе. Нидерландец знал, что Рассел видел его насквозь, читал, как открытую книгу. Слова были излишни. Честно говоря, Джордж даже жалел, что не поддерживал крепкие отношения с Максом раньше. Сам не знает почему. Они были знакомы с картинга, казалось бы, дружить и горы сворачивать.  Огромную роль сыграло воспитание. — Кажется, твоя идеальная прическа немного... пострадала, —  вздыхает на последнем слове Макс. Джордж вслепую проводит по волосам, стараясь пригладить чёлку. Ферстаппен открыто повернул голову в его сторону и увидел такие же усталые и разбитые глаза, как и у него самого. Дверь реанимации открывается, они оба буквально подлетают со своих мест. Мужчина напротив снимает маску и поправляет очки, будто подбирая слова. Макс, кажется, перестал дышать. — Нам удалось... — мужчина откашливается. — Спасти молодого человека. Частично. Ферстаппен, было, выдохнул. Но что-то в чужом голосе было не так. Вокруг него сгущались сумерки. Он чувствовал буквально кожей, что следующие слова ударят его под дых. И не ошибся... — На данный момент он в коме. Прогнозы... неутешительные. Шанс выжить после такой травмы примерно десять процентов. ... И мир полетел в никуда. ××× Оскар, всучил свой трофей ничего непонимающему Андреа и буквально понёсся в отель. Тот даже сказать ничего не успел в суматохе вокруг инцидента с Леклером. Шарль на смертном одре. Это конечно полный пиздец, проклятье феррари прогрессирует, но он был уверен, что с этим разберутся. Туда, всё таки, Джордж рванул. А он был способен человека из-под земли достать. Сейчас была ещё одна проблема. С которой он связал свою душу и жизнь, две недели назад, надев кольцо на чужой безымянный палец. Пиастри залетает в их общий с Ландо номер. В помещении гробовая тишина, как перед бурей. Только часы на стене тихо тикали, будто запустили обратный отсчёт. Ландо сидел лицом к большому окну, спиной привалившись к кровати, будто застывший во времени. Оскар в два шага преодолел расстояние от коридора до него и опустился на колени, заглядывая в глаза. Сознанием Норрис будто был не здесь. Он прижимал колени к груди обеими руками. Пиастри вздохнул. — Если ты хочешь, я могу уйти, — чувствуя, что его присутствие только увеличит нарыв, тихо произнес Оскар. Ландо покачал головой. — Мне не станет легче от того, что ты уйдёшь, — прохрипел он, с едва уловимыми слезами в голосе. У Оскара сердце разрывалось от бессилия. Он не мог забрать чужую боль себе. Пиастри сел рядом в ту же позу, соприкасаясь с Ландо плечами. Пару минут они сидели неподвижно, слушая тикание часов и дыхание друг друга, пока один из них не подал голос: — Это не твоя вина. — Я понимаю, Оскар, — Ландо, со вздохом, опускает кудрявую макушку на плечо. Пиастри механически кладёт руку на его плечо, поглаживая большим пальцем, забираясь им под край футболки, стараясь быть ближе к коже. — Просто это так... глупо. Он берёт Оскара за руку и переплетает пальцы. — Главное, что ты в порядке. Я бы этого не пережил, — признаётся австралиец, чувствуя как от одной мысли о потере сжалось сердце. — Странно слышать это от тебя, чемпион, — беззлобно, со вздохом, отзывает Ландо, опуская взгляд на их руки. Обручальные кольца поблескивали в закатном солнце. — Нет, ну ты нормальный? — в шутку брыкается Оскар. — Ты мой муж или насрано? Норрис поднимает голову, смотрит прямо в глаза напротив и касается губ в поцелуе, всё ещё держа зрительный контакт. Оскар шумно выпускает воздух через нос, приоткрывая губы и зарываясь пальцами в тёмные кудри. Муж... это простое слово из трёх приятно ласкало слух. Особенно, когда произносилось голосом австралийца. — Это никак не повлияет на наши отношения, — шепчет Ландо, целуя Оскара в скулу. — Даже если ты станешь чемпионом. — Конечно нет, дурачок. Я найду для тебя местечко в своей чемпионской жизни, — Пиастри крепко обнимает Норриса, который издаёт что-то среднее между поросячьим визгом и удивлённым ойканьем, звонко целует его в щёку.