В/не сети.

С инцидента прошло около недели, может меньше. Руководители команд рвали и метали. Гонщики отказывались выступать до тех пор, пока не будет точной информации о состоянии Шарля. Сезон приостановили на неопределенный срок. У отеля, больницы, трассы, в каждом кусте сидело по журналисту. Когда Шарля перевели из отдела реанимации в палату (а произошло это спустя восемь часов после шокирующей новости), Макс отказался уезжать в отель. Он просто сидел у палаты Леклера, почти не реагируя на окружающий мир, пока врач и медсестры не сжалились над ним. В палату монегаска непонятно откуда притащили раскладушку. Первые два часа пребывания рядом с Шарлем, в проводах и трубках, Макс почти не дышал. Даже чувствовал себя неловко. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и не мог поверить, что меньше суток назад этот человек улыбался и... жил. Сейчас от него не осталось почти ничего: кожа бледная, с ранами и гематомами, голова перемотана бинтом. Сердце Ферстаппена билось в агонии. Отчаяние, боль, злость, безысходность — всё смешалось в одну тошнотворную кучу. Человек, которого он любил всем своим существом, до дрожащих коленей, лежал сломанной фарфоровой куклой. Время текло вязкой жижей, минуты растягивались в часы, часы плавно перетекали в дни. Макс вообще перестал понимать и осознавать происходящее вокруг. Это было похоже на кошмар. Самый ужасный кошмар из возможных. Последние несколько часов, Ферстаппен переваривал сказанное врачами. "Улучшений нет". Шарль по прежнему лежал перед ним, как мёртвая царевна. Макс тихо опустился рядом, невесомо касаясь руки кончиками пальцев. Кожа была холодной, будто выточенной из мрамора. Во рту пересохло. — Шарль... —  ну всё, тушите свет. Макс Ферстаппен начал медленно сходить с ума. — Шарль... ты же не бросишь меня, правда? Я же без тебя не смогу... Мысли лились и лились, но не могли сложиться в что-то связное. Нити рвались и путались. Сердце стучало где-то в висках, заглушая собственный голос. Он так надеялся, что Леклер его слышит. Тупо смотрел на монитор с непонятными данными, пульсом и давлением невидящими глазами, чувствуя, как его сжимают огромные металлические тиски. Стены вокруг сужались, стало душно. Воздух стал липким и вязким. Он закрыл глаза, глубоко вдыхая воздух, стараясь прийти в себя. Тело обдало жаром. Из-под закрытых век по щекам тихо скользнули слёзы. Всякое в жизни случается. Иногда четырехкратные чемпионы мира ломаются от вида чужих ран. Он переводит взгляд на Шарля и замирает в испуге... ××× — Олли, ты же понимаешь, что я сейчас не в том состоянии, чтобы впечатлять твоих родителей? —  вздыхает Кими, роняя голову на стекло. — Тебе и не нужно никого впечатлять, успокойся, — Берман, не отрываясь взгляд от дороги, находит руку итальянца, переплетая их пальцы. — Главное, что я впечатлен.  — Ой, иди ты. Кими произошедшее пережил и успокоился. Чувство вины всё ещё грызло особенно, когда по радио, телевизору или соцсетях мелькали желтушные и правдивые подробности аварии. Директ был завален, журналисты так и норовили поймать его в свои лапы. Ох уж эта медийность. Поэтому Оливер решил спасать свою принцессу из лап ужасных драконов. Сейчас они ехали по дороге в загородный дом семьи Берман, где их уже ждали. Оливер тормозит у белого заборчика и отстегивает ремень безопасности, смотря на Кими. — Приехали,  — Антонелли буркнул что-то себе под нос. — Кими? Ну что ты трясешься... Берман вылезает из машины и подходит к пассажирскому сиденью, открывая итальянцу дверь и подавая руку. Кими посмотрел на него, в глазах, которые были полны уверенности и нежности, и в очередной раз убедился в правильности своего выбора.   — Давай, карамелька, нас уже встречают. И действительно — на крыльце уже стояла высокая темноволосая женщина, не больше сорока лет на вид, в белом платье в голубую клетку. Увидев, что Оливер повернулся в её сторону, она улыбнулась и помахала рукой. Берман улыбается в ответ, вытаскивая Кими из машины, наклоняется к его уху и шепчет: — Поверь мне, родители — меньшее из зол. — Спасибо, успокоил.  —  закатывает глаза Антонелли, на что получает легкий щелчок по носу и поцелуй туда же. Калитка скрипнула, Оливер едва не вприпрыжку побежал к крыльцу, крепко вцепившись в руку Кими. — Привет, милый, — женщина улыбается, звонко чмокая сына в щеку, привставая на носочки. —  Как добрались? Улыбка Бермана становится шире, он отвечает дежурное "нормально" и делает шаг в сторону, подталкивая Антонелли вперёд. — Кими, это миссис Берман, моя ма…  — Можно просто Терри, —  женщина улыбается протягивая хрупкую ладошку. Кими за секунду покраснел и последнее, легонько сжимая протянутую ладонь. — Мама, это Кими. Мой парень. Оливер произнес "мой парень" так уверенно и обыденно, что Кими чуть слюной не подавился. Он глупо захлопал ресницами, повернув голову на Бермана. Тот одними губами, удивлённо приподняв брови, произнёс "до сих пор?" — Очередь рада знакомству, — Терри выглядела очень счастливой, едва не светились изнутри. — Пойдемте в дом, я вас накормлю. Оливер, отец приготовил твой любимый пирог. И вот перед Кими уже не Оливер Берман, а двенадцатилетний Олли, глаза которого светятся ярче всех звезд вместе взятых. Они останавливаются в коридоре, Терри юркает в кухню, переговариваясь с мужем и гремя посудой. — Кими. Дыши. — Ты найдёшь пару седых волос у меня на затылке после сегодняшнего. — Ты абсолютно необоснованно переживаешь. Успокойся,  — Оливер не переставал улыбаться. —  Я же с тобой. Они оказываются на просторной и светлой кухне. Окна открыты нараспашку, впуская солнечные лучи. На столе уже стояли тарелки и несколько чашек с розовыми цветочками. Услышав шаги, стоящий у плиты мужчина, оборачивается и широко улыбаясь и поправляя очки, буквально сгребает Оливера в охапку. — Совсем семью забыл, позорник, —  он ерошит сыну волосы. —  Кими, верно? — обращается он к итальянцу. Тот кивает — Весьма наслышан. Ооо, Оливер трещал о тебе просто без умол... Терри и Оливер, который залился краской, в один голос воскликнули: —Дэвид! — Папа! Мужчина расхохотался. Глядя на краснеющего Оливера, Кими почувствовал как напряжение немного отступает. — Ну, детки, давайте к столу. Всё остывает. ××× Оскар обеими руками поправляет волосы перед зеркалом, уже в десятый раз. Это сто процентов влияние Джорджа и его безупречной прически. Или тот факт, что Ландо собирается уже около сорока минут. Пиастри вздыхает, смотри на наручные часы. Ну просто ужас какой-то, а не человек. Что можно делать так долго? Кажется, теперь они действительно ведут себя как женатики. Австралиец едва не воет, идёт в спальню и без стука буквально распахивает дверь: — Ты ско... блять, Ландо, ну ты бы ещё совсем без рубашки пошёл, — честно говоря, недовольство Оскара было напускным. Очень напускным. То как чужое тело просвечивалось сквозь тонкую белую ткань давало понять — ещё несколько минут в одном помещении, и они останутся без ужина. Ну вернее Оскар то поужинает. Свободные темные джинсы, цепочка на смуглых запястье и шее только усугубляли ситуацию и жар становился сильнее. Даже кожа, кажется, покраснела. — Тебе не нравится? — тянет Ландо медленно моргая и поправляя воротник рубашки, смотря прямо в чужие глаза. Пиастри протяжно вздыхает. — Дурак ты. Норрис улыбается, совсем по детски, и делает шаг навстречу. Ладони тут же ложатся на чужую талию, Оскар на такую наглость аж руки вскинул в капитулирующем жесте. Ландо юркает под одежду, поглаживая рёбра большими пальцами.  — Ландо...  — тяжело дышит Оскар, чувствуя, как напрягается живот, как всё внутри отзывается на такое, казалось бы, невинное и обыденное прикосновение. — С огнем играешь. — Ну ты же любишь меня? — он поднимает глаза, которые сейчас практически светились.  — Блять. Ландо. Я бы не стоял перед тобой здесь, весь такой смущенный, если бы не любил. — Это был риторический вопрос, умник. Ладони опускаются на щеки, а губы требовательно прижимаются к чужим. Оскар уже по привычке хватается за его талию, представляя, с каким удовольствием бы разорвал эту рубашку в клочья. Хотя нет: медленно расстегивать пуговицы, параллельно целуя оголенные участки кожи будет гораздо приятнее. Норрис опускается губами к бледной шее, прикусывая нежную кожу. Пиастри откидывает голову назад с блаженной улыбкой, скользит рукой по спине и зарывается в кудрявые волосы, накручивая пряди на палец. — Котёнок... — сглотнув и получив поцелуй в дёрнувшийся кадык, выдохнул Пиастри. — Если мы сейчас не остановимся... то никакого ужина... не видать.   — А по моему ты мой ужин,  —  мурчит Ландо уже в самые ключицы. Оскар стонет, не то от удовольствия не то от безысходности.   — Это безусловно очень приятно, но я бы предпочёл стать десертом, —  он щипает Ландо за загривок, как тогда, на интервью в Испании. Ландо звонко смеётся, как мальчишка, берет Пиастри за руки, касаясь губами каждой родинки, закатывая рукава и поднимаясь поцелуями к плечам. — Да что с тобой сегодня, — улыбается Оскар, чувствуя как в груди разливается тепло, будто Норрис (а так и есть) — самое чудесное, что произошло с ним за всю жизнь, самый ценный трофей. — Сам не свой. Что случилось с моей язвочкой? Норрис поднимает озорные глаза, метает в сторону Оскара искорки исподлобья. Перед ним тот Ландо, из-за которого он не мог ни есть, не спать. А теперь этот самый Ландо его муж. Поразительная жизнь.  — Я просто очень люблю тебя, —  Норрис хлопает кукольными ресницами так невинно, будто не он минуту назад пытался заставить Оскара снять штаны своими действиями. — Спасибо, —  отвечает Пиастри с ехидной улыбкой. Британец цокает и закатывает глаза, вызывая смех  — Смешно тебе, да? — Очень. —  австралиец, не переставая хихикать, берёт Ландо за руку и коротко целует в губы. ××× Кажется, время остановилось в тот момент, когда Макс увидел, что Шарль морщит нос. Будто исследователь гробниц увидел шевеление мумии. Следом указательный палец коснулся ладони Ферстаппена. Еле ощутимо, но так, что у нидерландца мурашки побежали по спине. Сначала его бросило в холод. Потом жар. К горлу снова подкатил ком, а глаза закололо. Грудную клетку будто щекотали бабочки. Он закрыл рот ладонью, пряча глупую, облегченную и счастливую улыбку, когда с бледного лица на него посмотрели морские волны. Ферстаппен мелко дрожит, по щекам текут горячие слезы, а с губ не сходит дурацкая улыбка. Шарль попытался что-то сказать, но вместо этого вышло кряхтение — во рту пересохло. Он медленно моргнул, смотря на нидерландца с беспокойством, вообще не понимая, что тут делает он сам, и что тут забыл Ферстаппен. Макс берёт его руку, звонко целует костяшки и мгновенно вылетает из палаты. Несётся по коридору, будто им из пушки выстрелили. Вся больница встала на уши. Чудеса случаются.