In Another Life You Were My Babe

Единственный для Пит рабочий способ получить то, что она хочет, это заставить доктора Голдмана предложить это первым. Вынуждать мужчин свято верить, что то, что она хочет и есть их благое нравоучение очень давно входило в запас трюков Пит, и она уже перестала надеяться на то, что с психиатрами будет посложнее. Но главная причина, почему она осталась с доктором Голдманом была в том, что это сильно нервировало сестру, а не в том, что он мог прочитать её как открытую книгу. Хилари была против того, чтобы доктор Голдман принимал участие в лечении Пит, либо из-за того, что он был евреем, либо из-за того, что не утруждался скрывать это ради её спокойствия. Однако Пит в нём это нравилось. Крошечная Звезда Давида, поблесёскивающая у него на шее каждый раз, когда он расстёгивал воротник рубашки, заставляла её ещё больше доверять ему. Это был будто знак, что он знает каково это – быть не таким, каким общество хочет тебя видеть, и не сожалеть об этом. Но больше всего в докторе Голдмане ей нравился его кабинет. Это было точь в точь место, которое все представляют, когда думают о психиатрах, платонический идеал: мягкие тёмно-бордовые кресла, лампы, приглушённые полупрозрачными шарфами, стойкий запах сигаретного дыма, что исходит от кожи, пока вы там топчетесь, книги с тиснёными золотыми буквами, которые так и просятся найти смысл своих самонадеянных названий под вашими кончиками пальцев. Доктор Голдман писал авторучкой и поэтому тыльная сторона его ладони была всегда измазана в синих чернилах, он носил очки, делающие его глаза больше, чем они должны быть, и из его носа выглядывали еле заметные пучки волос. Его уши были похожи на уши какого-нибудь лесного существа из сборника фэнтези, и он всегда наливал ей чашку кофе перед сеансом, вместо того, чтобы говорить, что кофеин перенапрягает её нервы. В целом он был одним из самых приятных врачей из всех, которых Пит встречала. Она была совсем не против. Но это не означало, что она шла на контакт. Большую часть времени на сеансах терапии она молча рассматривала свои короткие обгрызенные ногти, будто на них был французский маникюр, и пыталась заставить доктора Голдмана заговорить первым. Но в этот всё было по-другому, потому что сегодня Пит впервые на своей памяти захотела чего-то сильнее, чем победу в борьбе за выдуманную у себя в голове власть. Сеанс начался как обычно, доктор Голдман спросил, регулярно ли она принимает лекарства, и Пит вежливо, почти правдиво, ответила, добавляя сахар в кофе. Потом он спросил про её настроение – такой же ответ, но в этот раз Пит добавила в кофе сливки, – и были ли у неё приступы тревоги. Пит отпила кофе и уставилась на него, вместо того чтобы что-то сказать. – А как дела дома? – спросил он затем. Пит представила, как он каждый день, час за часом, задаёт одни и те же вопросы, будто в сумасшедшем доме. Доктор Голдман знал, кто ему платит, и знал, что это не Пит; поэтому его вопросы всегда были направлены на то, чтобы Пит оставалась послушной и спокойной, а её попечители – довольными. В любом случае, она не могла его винить. Она делала то же самое. Как только он добросовестно отвечал на весь список её вопросов, кабинет погружался в неловкую тишину, что иногда затягивалась прямо до конца сеанса. – Вообще, мы с Хилари начали лучше ладить, – выпалила Пит. На лице доктора отразилось удивление: он был знаком с Хилари. Прежде чем он успел задать следующий вопрос, она продолжила. – Она познакомила меня с парой соседских девочек. – О? Ни разу не слышал, чтоб ты такое говорила, – ещё одна его любимая фразочка. Пит старалась не выдавать своего нетерпения. – Ну, я хотела узнать, что вы думаете, Доктор. Вам не кажется, что это для меня слишком волнительно? Гулять с девушками, выходить в люди? Доктор Голдман поправил очки в блестящей серебряной оправе и наклонился ближе. Пит не видела его таким оживлённым уже несколько недель. – Ты чувствуешь, что это для тебя слишком волнительно? Пит уже давно должна была усвоить, что нет смысла задавать этому человеку прямых вопросов. Она не видела ни одного психиатра, который одобрял бы их, а видела она их немало. – Просто в город недавно переехала девочка – няня, в одной из уважаемых семей, – и я помню, что когда сама только приехала, мне казалось будто я здесь лишняя. – Лишняя, хм, – повторил доктор Голдман. Серьёзно, и это была вся терапия. Это должно было помочь ей восстановиться, подлатать все раны и вернуться в социум, как новенькой. Лишняя, хм. – Наверное, я просто подумала, что было бы здорово, если бы кто-нибудь сделал для неё что-то хорошее, – Пит говорила медленно, словно стараясь распробовать каждое слово на вкус. Хорошее, доброе. Это были важные слова, вызывающие позитивные чувства, именно таким человеком она и должна была быть. Доктор Голдман нахмурился и постучал ручкой по губам. “Мужчины и их оральная фиксация”, – подумала Пит, но не произнесла вслух, продемонстрировав свою святую возможность сдерживаться – Интересно, – произнёс доктор Джи. – Звучит так, будто ты говоришь о себе, Паула. – О себе? Но что я могу сделать, что бы кто-то не чувствовал себя лишним? Если я сама с трудом верю, что меня приняли, – Пит уже почти хлопала ресницами, с усердием играя роль недалёкой женщины. – Ну, чем занимаются девушки твоего возраста, чтобы развлечься? – Наверное, ходят в закусочные. На танцы. В кино. – Хмм. – Но доктор, я не смогу ничего из этого сделать! – а в этом как раз и была суть всей пантомимы. Она взмахнула ресницами, надеясь, что это поможет. – У меня ведь нет машины. – И тогда как ты добираешься до нужного места? – Ну, меня подвозит моя сестра на своей машине. Вы же не думаете, что она одолжит мне… – Самое важное, – сказал доктор с видом, будто преподносит величайшую мудрость, – что ты думаешь. – Вы правы! – воскликнула Пит. Десять минут её жизни были впустую потрачены, приводя его к этой мысли. – О, спасибо доктор. Я спрошу у сестры прямо сейчас. Думаю, это успех. Доктор Голдман приподнял брови. Значит не настолько доверчивый. – Та юная леди, должно быть, замечательная. Пит изо всех сил старалась не поддаваться на провокацию. Психотерапия никогда не позволяла восстановиться, она лишь обязывала говорить правильные вещи и не говорить неправильные. Это был сложный танец, в котором Пит снова окажется в больнице, если оступится. – Ну, я же знаю, как вы относитесь к тому, что я провожу время с молодыми джентльменами, – съязвила она, стараясь не казаться слабой. – О? Ты хочешь сегодня поговорить о своих чувствах к доктору Дариану? – Вы наконец-то хотите пикантных подробностей? Я знаю, что вы до смерти хотите их услышать, – она уже не могла скрывать свои эмоции. Она угодила прямо в его гадкую элементарную ловушку. Доктор Джи лишь хмыкнул и сделал пометку в своём блокноте. Пит это не понравилось. Он никогда не позволял ей победить. – Вы портите всё веселье, – пробормотала она, всматриваясь в свои ногти. Она знала, что он уже не ответит. Тем не менее терапия в этот раз принесла плоды. За пять минут до конца приёма доктор Голдман пригласил Хилари в кабинет и, как обычно, поделился своими рекомендациями. Как обычно, у Хилари было такое лицо, будто ей на язык положили лимон, – будто иудаизм заразен, будто люди начнут интересоваться её происхождением, если увидят её рядом с врачом. Она никогда не спорила с доктором Голдманом, просто чтобы задерживаться у него как можно меньше, и этот день не стал исключением. Вот так легко и просто Пит заполучила в свои руки машину, на которой могла отвезти девушку в кино в пятницу.

*

Хорошее настроение у Пит держалось всю неделю, которая, как и все другие, была долгой и скучной: привычные заботы, привычные ссоры с сестрой, привычные попытки спрятаться у себя в комнате с книгой, особенно когда Хилари привычно принимала гостей, и привычное избегание мужа Хилари, который выпил привычно много пива. Она чувствовала себя живее, чем за последние несколько месяцев. В четверг, перед сном в её дверь постучали. На голове Пит рассыпались кудри, а на плечах висела старая ночнушка Хилари из бледно-голубого атласа, что едва прикрывала её тёмные соски. Она скрестила руки на груди и приоткрыла дверь. – Да? – Эй, пусти меня, дурочка, – заявила Хилари. Пит опустила руки и освободила проход, позволяя счастливой и сияющей, как мыльные пузыри на солнце, Хилари влететь в комнату, иначе она проломила бы дверь. Её сестра была такой оживлённой, что Пит уже почти начала смеяться вместе с ней, заразившись радостью. Они устроились на кровати Пит, скрестив ноги, будто до сих пор были маленькими девочками. Хилари хихикнула, когда сжала чужие руки. – Что, что такое? – О, Пит. У нас получилось, – глаза Хилари застелили невыплаканные слёзы такой поражающей, ужасной, удушающей радости. Пит потребовалось приложить немалые усилия, чтобы не выпустить её руки из своих, не отшатнуться, не дать отразиться на лице тому, что у неё внутри оборвалось. – Ты уверена? – спросила Пит, и это было самое лучшее, наименее огорчительное, что она смогла из себя выдавить. Сестра неуверенно кивнула, и Пит растянула губы в улыбке, лишь надеясь, что она выглядит уместно. – Как чудесно! – заставила она себя воскликнуть, а затем притянула Хилари к груди и крепко обняла, чтобы никто из них не беспокоился о неуместном выражении её лица. Неправильно, неправильно, всё неправильно; она всё делает неправильно, это заметно; но что ей надо было сделать по-другому? Что ей надо сделать, чтобы быть правильной? Вместо того, чтобы думать, что следует сказать, сделать или как себя повести, Пит вспомнила о том, что ей было одиннадцать, когда Пёрл-Харбор разбомбили. Хилари тогда было всего шесть, и, возможно, она этого не помнила. Всего за одну ночь города лишились мужчин. Чистые, пустующие улицы, тишина, словно весь мир затаил дыхание, американские флаги везде, где обычно стояли отцы или братья, забытый газон на участках, всё ещё нуждающийся в стрижке, этого всего Хил тогда не понимала. На заводах нужны были работники, почту кто-то должен был доставлять. Пит не видела, как мир замер с исчезновением мужчин: она видела, как начали действовать женщины. Её мать устроилась на работу, стала частью рабочей силы, и это ощущалось так правильно, будто она всю свою жизнь ждала момента, чтобы одеться в офисную форму и уйти. Все женщины, которых знала Пит оставили свои нейлоновые чулки и заколки для волос. Они оставляли посуду в раковине и отдавали детям ключи от дома. Они уходили из дома и шли на работу. Это был тот мир, в котором Пит, по её мнению, должна была жить: в том, в котором существовала Рози Клепальщица. В мире, где женский труд не так уж и сильно отличался от мужского. В мире, где её ценили бы, не потому что она могла бы выносить кого-то в своей матке, и не потому что умела бы гладить чужие носки с каким-то мистическим талантом, а потому что она могла бы делать что-то полезное своей головой и руками. Своим сердцем. Через четыре года Пит исполнилось пятнадцать. Мужчины вернулись. Они не были такими, как раньше – это было видно невооружённым глазом, – но никому не было до этого дела. Мать Пит тут же уволили с должности, чтобы освободить место для мужчины, который работал там раньше, и не имело значения, хорошо ли она справлялась, нужна ли ей была эта работа, и хотела ли она там остаться. Женщин вернули в их маленькие дома, к маленьким плитам и маленьким детским кроваткам, в их маленькие жизни. Всё таки мир был спасён. И он больше не нуждался в девушках. Всё это – сложный способ сказать, что Пит была бы рада, если бы Хилари забеременнела в таком мире, в котором, как она думает, у Хилари был бы выбор. Если бы её умная и сильная младшая сестра, рассматривая возможность поступления в университет, путешествий, самых разных карьерных путей нашла бы в себе мотивацию и желание стать матерью, вместо того, чтобы пробовать что-то из этого, потому что в этом мире не было ничего, чем Хилари могла бы заниматься. Но, похоже, Хилари чувствовала себя именно так, – она определённо выглядела достаточно счастливой. Но как бы Пит не старалась, она не могла забыть те четыре года, проведённые в другом мире. – О, милая, пожалуйста, не плачь, – сказала Хилари. Пит поняла, что плачет. Навзрыд, уткнувшись в плечо сестры. – Тебе не надо будет сразу переезжать, я позабочусь об этом. Я убежу Эда, что ты мне будешь очень нужна, когда появится ребёнок, и я уверена – так и будет. Ты же всё таки обо мне заботилась. Я не представляю, что бы без тебя делала. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, хорошо? Я обещаю. Пит проглотила подступающий к горлу комок, зная, что если бы на самом деле принимала таблетки доктора Голдмана, то не пропустила бы ни одной слезинки. Что с ней будет потом – это совершенно другая тема. Она не беспокоилась, что Эд вышвырнет её на улицу, как только родится ребёнок, она даже думать не хотела, как он будет себя вести, пока его жена восстанавливается после родов. Стоит отметить, что замки в доме были не совсем надёжными. А если ребёнок родится слишком смуглым, кто знает, позволят ли им остаться? Нет, не сейчас, ещё будет время об этом попереживать. Пит восстановила дыхание и вытерла глаза. – Я очень рада за тебя, – сказала она Хилари, и на этот раз её слова звучали искренне.

*

Не то чтобы у Пит раньше не было друзей, но она не могла понять, почему внутри у неё всё так дрожит, пока она паркуется на длинной чёрной машине рядом с подъездной дорожкой дома Франклинов. Её локти и колени будто стали жидкими, а сердце бешено колотилось. Во рту было настолько сухо, что она даже задумалась, не проглотила ли последнюю таблетку, вместо того, чтобы, как обычно, засунуть за дальний зуб и, чуть погодя, выплюнуть. Дверь дома Франклинов распахнулась, и мягкий искусственный свет залил газон, переливающийся в лучах заходящего солнца. Пит совершенно забыла о чём думала. Потому что там стояла Пэт, чьи волосы, отливающие расплавленным золотом в закатном свете, были аккуратно уложены. На ней было бледно-зелёное платье с юбкой-солнцем, лифом с рюшами и пришитыми белыми ленточками, завязанными в бантики. Её бледные нежные руки были обнажены до плеч, а на шее висел крошечный медный медальон. От вида овального кулона, покоящегося в ямке между ключицами, у Пит внутри всё перевернулось. Но Пит не успела ей полюбоваться: Пэт, не замирая ни на секунду, добежала до машины и распахнула пассажирскую дверь, не дав той даже собраться с мыслями. В машину проник шум лета и сумерек, чистый и свежий аромат, исходивший от девушки. – Привет, – сказала Пэт, безумно улыбаясь. – Спасибо, что позвала, я так хотела пойти. Её трепет был заразительным. Как только Пэт оказалась рядом, в машине, волнение Пит превратилось в чистый восторг, будто алхимический элемент. Обычное красноречие Пит вмиг исчезло. Она поняла, что улыбается девушке напротив так широко, что у неё болят щёки. – Рада, что ты здесь, – сказала она, искренность ощутимо жгла ей язык. – Я так давно нигде не была. – Я тоже, с момента, как переехала в Хиллхейвен. В городе, знаешь, полно мест, где можно глянуть какое-нибудь выступление или купить колы, так что я ходила туда столько, сколько могла позволить, но люди здесь, они же на самом деле никуда не ездят, да? Просто живут до конца своих дней в своих маленьких домиках. И не всем идёт это на пользу. Миссис Мерсер например – ты знаешь её? Звонкий голосок Пэти разливался по салону машины. Она продолжала болтать, будто совсем не замечала, что Пит вдруг потеряла дар речи, рассказывая о своих проделках с девочками Франклинов и о том, как исследует окрестности, раз за разом становясь объектом критики и шуток. Пит заметила, как она увела разговор в то же русло сплетен, в которое обычно уходит болтовня Хилари со своими подружками, только без всякого негатива. Она старалась не думать, какой Пэт станет хорошей женой. Она старалась не сравнивать с собой. И через некоторое время – как только они выехали на шоссе, – все тревожные мысли стало легче сдерживать. Пэт была в восторге, она заполняла пространство вокруг себя своим светом, как шампанское наполняет хрустальный бокал пузырьками. Пит почти расстроилась, когда они приехали и их маленький мир на двоих снова слился с большой человеческой цивилизацией. Она опустила стекло, чтобы заплатить за вход в обмен на номер места, и ощутила, как что-то ценное рассеивается в общем воздухе. А может ей просто показалось. Пэт обхватила руку Пит обеими ладонями, моргнула своими васильковыми глазами и произнесла: – Ты можешь не платить! У меня очень хорошо оплачиваемая работа, я угощаю. У Пит не было столько свиданий, сколько казалось окружающим, но она всё равно чувствовала себя настоящей леди, когда отказывалась от денег Пэт. Они мило поспорили об этом, пока Пит ехала к назначенному месту; она почувствовала, будто в воздухе что-то изменилось и наделило её какой-то невидимой силой, для которой Пит не могла подобрать верное слово. Может, поэтому на щеках Пэт показался розовый румянец, а губы заблестели в последних лучах солнечного света? Поэтому она вела себя так, будто всё понимала, наклоняясь к Пит, словно корабль с пробоиной в корпусе посреди океана, с лёгкой едва заметной ухмылкой, поддаваясь напряжению этой истончающейся и перетекающей силы? Это было похоже на танец, где Пит не знала движений, а Пэт позволяла ей чувствовать себя главной. – Я раньше никогда не была в автокинотеатрах, – сказала Пэт, вертя головой, чтобы рассмотреть всё со всех сторон. – У меня не было друзей, у которых есть машина. Тут… намного уютнее, чем я себе представляла, хоть мы и на виду у всех. Будто бы машина это наш отдельный маленький мир. – В который каждый может заглянуть, – отметила Пит. Она не стала говорить о том, что думала в точности об этом же. Пэт отмахнулась. – Ну, то же самое, что и гостиная. Кто будет смотреть на нас, когда есть этот огромный экран? Не говоря уже о том, чтобы рассматривать кто с кем сидит. Пит заглянула в её глаза, лазурно-золотые, и ей, почему-то, стало невыносимо тяжело дышать. Свет преломлялся и собирался прямо в глубине радужки, Пэт была права: кроме них в этом мире не существовало никого. Как и глаза Пэт, они были на глубине двадцати тысяч лиг под водой, посреди океана, и Пит слышала как биение их сердец заполняет всё пространство в их крошечной электрической подводной лодке-капсуле на двоих. Она почувствовала, как её рука прикоснулась к двери. Снаружи её обдало вечерней прохладой раньше, чем та успела понять, что там для неё слишком много всего. Пит тяжело задышала и, когда Пэт обеспокоенно выглянула наружу, она не знала, как перед ней объяснится. В ушах всё ещё громко и чётко отбивало ускоренный ритм сердце. Может, врачи были правы насчёт перевозбуждений, насчёт того, что стоило бы глотать эти чёртовы таблетки, насчёт того, что все от неё вечно чего-то ждут. Может то, чего она добивалась плохо на ней сказывалось. Может, она сама себе навредила. Пит вздрогнула, когда чья-то крошечная рука коснулась её плеча. Ослеплённая густым туманом накатившей тревоги, она не заметила, как Пэт перебралась на водительское место и теперь сидела, упираясь коленями в икры Пит, мягко сжимая её руку. Пит заметила, что ногти Пэт обкусаны до мяса, как и у неё. Это напомнило ей, что с Пэт она в безопасности. – Всё в порядке? – спросила девушка. Пит никогда не знала, как отвечать на этот вопрос, но в голосе Пэт, в сочетании с её мягкими скромными прикосновениями, прозвучал ключ, что повернулся в тугом комке, вставшем у неё в горле. Что-то встало на место, отпустило скованную грудную клетку, и Пит вздохнула. – Сейчас скидки, – выдавила она. – Пошли побыстрее, а то не успеем до начала фильма. Как только она об этом сказала, это стало правдой; напряжение вокруг неё и где-то глубоко внутри мгновенно улетучилось, и единственной причиной, почему она вышла из машины, стало желание перекусить, ни больше ни меньше. Убедившись, что её дыхание восстановилось, Пэт убрала руку, – что-то то это значило, никто не пытался её насильно схватить и утащить себе, не оставив ни кусочка, – и выскочила из машины. – О, класс! – сказала она, раскрасневшись и без раздумий приняв предложение Пит. – Я люблю попкорн. У прилавка с закусками, Пэт скромно отошла в сторону и молчала всё время, пока Пит расплачивалась, её розовые губы сложились в очаровательную ухмылочку, от которой Пит было трудно отвести взгляд. Они шли обратно к машине с полными руками разных снэков, когда Пэт вдруг замерла; Пит почти в неё врезалась. Несколько зёрен попкорна упали ей на плечо, оставляя несколько блестящих маслянистых следов, издалека похожих на веснушки. В нескольких метрах от них тёмноволосая женщина в розово-белом клетчатом платье с лакированным белым кожаным ремнём склонилась к девушке помоложе. У той девушки были угольно-чёрные волосы, модно подстриженные под каре, губы винного цвета ярко выделялись на фоне бледной чистой кожи, а глаза были ещё темнее, чем волосы, подчёркнутые эффектной чёрной подводкой и густым слоем туши на длинных ресницах. На вид девушке было около двадцати, а талия у неё была такая, которую можно было увидеть только на страницах журналов. Она определённо точно приковывала к себе внимание – похоже настолько, что Пэт застыла как вкопанная. Но Пит подумала, что дело в их пальцах, переплетённых между собой, в близости мягко шепчущих накрашенных губ к чужому уху с золотым колечком; в идеально ухоженной руке, что поднялась, чтобы с такой нежностью заправить блестящий каштановый локон за ухо другой женщины. Это были ингредиенты для заклинания, которого Пит не до конца понимала – глаз тритона, крыло летучей мыши, – и которое пленило Пэт в перерывах между вздохами и ударами сердца. Затем лицо старшей женщины повернулось в их сторону, покрытое густым румянцем от мимолётного прикосновения к щеке, и Пит сразу осознала, что они с Пэт не были единственными, кто сегодня вечером хотел оказаться как можно дальше от Хиллхейвена. Это была Андреа Миллер – старая сплетница, жившая в магнолиях. Андреа Миллер и какая-то девушка, которую Пит никогда не видела. Пит не успела осознать, на что смотрит, как картина разрушилась, дамы отскочили друг от друга, и Пэт громко, почти на всю улицу, сказала: – Миссис Миллер, как приятно снова с вами встретиться. Лицо Андреа заметно побледнело, её румяна и тени растеклись по внезапно ставшей восковой коже. – Мисс Стамф, – резко отрезала она, выпрямившись, словно марионетка, которую потянули за привязанные к ней ниточки. – Не думаю, что вы знакомы с моей племянницей Мередит, – затем взгляд Андреа упал на Пит, и её натянутая улыбка стала ещё более натянутой. – Как и Паула. В кино, хмм? Какой важный для тебя вечер. Пэт всё ещё выглядела как акула, почуявшая кровь. Её голос звучал ярко и весело. – Ваша племянница! Боже мой, в жизни бы не догадалась, вы так не похожи, – она зажала бутылку колы под мышкой, чтобы освободить руку и протянуть её Мередит для рукопожатия. Девушка обхватила ладонь с такой осторожностью, будто это была ядовитая змея. – Знаете, ваша тётя дала мне замечательный совет о том, с кем мне стоит проводить время. Я была бы очень рада отплатить вам той же монетой – почему бы вам не присоединиться к нам на следующем карточном вечере? Мы можем узнать друг друга получше, даже если не научимся играть в канасту. – В Червы, – хрипло перебила Андреа. – Мы играли в Червы. И я уверена, что у Мередит не получится прийти. Мередит пару раз нервно взглянула на Андреа в попытках подобрать более вежливый ответ. Узкие серые глаза Андреа не отрывались от несходящего с лица Пэт ликования. Не найдя поддержки, голос Мередит зазвучал еле слышно. – Я— Я была бы не против, Энди— — Вы хотели сказать “тётушка”? – нагло перебила Пэт, нападая мгновенно, словно гадюка. Нервы Пит уже были на пределе. Она чувствовала, как её ладони начинают потеть, сжимая промасленный пакет с попкорном. – Было приятно познакомиться, – протараторила она, – но нам всем лучше бы вернуться на свои места. Фильм вот-вот начнётся. Широко улыбаясь, Пэт позволила Пит увести их к парковочному месту, где их заждалась машина Хилари – их неприкосновенный мир на двоих. Сердце Пит бешено колотилось в груди, будто ещё чуть-чуть и оно выпрыгнет наружу, кровь гулко стучала в висках, из-за чего начинала кружиться голова. Она не могла нормально дышать. – Вот что ты на это скажешь? – прошипела Пэт, пока они шли по парковке. В её голосе прослеживались как нотки радости, так и разочарования, а на её лице растянулась злорадная ухмылка. Пит никогда не понимала что отвечать, когда женщины начинают себя вести так. – Миссис Миллер говорит обо всех гадости, включая нас с тобой. И теперь она здесь, тайком пришла в кино с какой-то девушкой, которую я в глаза ни разу не видела! – Звучишь как моя сестра, – сказала Пит. У неё в животе всё будто перевернулось. – В любом случае, с чего бы ты должна быть знакома с её племянницей? Ты же только-только переехала. Пэт закатила глаза, пока садилась в машину. – Только не говори, что реально веришь в то, что она её племянница. На самом деле Пит поверила, хотя у неё начало складываться ощущение, что она не должна была. – Много кто не похож на своих родственников, – медленно и неловко проговорила она. – Может это племянница со стороны мужа? Взгляд, обрушившийся на неё в темноте, был пронзительным. – А кем ещё она могла быть, Пит? Ты думаешь существует одна единственная причина, почему две женщины могут пойти в кино вместе не в кинотеатр, а куда-то далеко за город? Пит заёрзала, внезапно разозлившись на Пэт. Необязательно ей было знать всё и про всех. Пит была старше и, в каком-то смысле, опытнее, ей не было дела до того, как живут другие. Удовольствие, которое получала Пэт, выискивая, вынюхивая и безжалостно выворачивая наизнанку что-то красивое, чтобы увидеть и выставить на всеобщее обозрение его отвратительные внутренности, было похоже на все тревоги Пит, воплощённые в жизнь. Оно ощущалось как яд. – Может, я просто не такая навязчивая как ты, – сказала Пит, вздёрнув подбородок и состроив самое надменное выражение лица. Попытка повторить эмоцию на лице статуи Клеопатры, которую Пит однажды видела в музее оказалась успешной. – Даже так, мы с тобой недалеко от них ушли. А то, что мы делаем не такое уж и жуткое. – Ох, ты скучная, – проворчала Пэт, и напрягающая атмосфера школьных сплетен рассеялась, спадая с плеч, словно пальто. Она потянулась за попкорном, и её пальцы притянули пакет из рук Пит ближе, только краешек тонкой пропитанной маслом бумаги не дал им прикоснуться друг к другу, вставая барьером между кожей чужих рук. Только теперь Пит задумалась: что же они делают, это тоже что-то жуткое? Она наблюдала за тем, как Пэт слизывает масло с кончиков пальцев, снова чувствуя в груди нарастающую неловкость. Боже, ей всё-таки стоило бы пить те таблетки. Кончик розового языка Пэт показался между её губ, влажный отблеск отразился на свету, а Пит не могла восстановить дыхание. Она вернула пакет с попкорном на место, но стало лишь хуже, она уставилась на свою руку, что лежала на сидении, между ними, и была всего в нескольких сантиметрах от обтянутого чулком бедра Пэт. – Точнее, – Пит услышала свой голос, словно говорил кто-то другой, – я думаю, мы могли бы сделать что-нибудь жуткое, если ты хочешь. После этих слов Пит почувствовала, как её щёки наливаются краской. Она не могла смотреть куда-либо кроме своей руки, покоившейся на сиденье. Именно поэтому она заметила это: когда свет повсюду померк, а динамики перестали тараторить рекламу, переключив всё внимание на нарастающий ритм студийной композиции, нога Пэт сдвинулась. Всего на полсантиметра, может, меньше, Пэт пододвинула бедро к руке Пит. На лобовом стекле заиграли огоньки логотипа 20th Century Fox. Динамик загрохотал о стекло, музыка продолжала становиться громче, но Пит не слышала ничего кроме своего отдающегося в ушах сердцебиения. Заставка пронеслась перед глазами в лихорадочном тумане. На большом экране кружились в танце Мэрилин Монро и Джейн Рассел, увешанные блёстками и ещё всем, чем только можно, но Пит всё никак не могла сосредоточиться. У неё в горле пересохло, но за колой она решила не тянуться: слишком боялась нарушить хрупкое равновесие, ставшее таким ценным, будто бы звук открывающейся бутылки мог его разрушить. Свет экрана падал на профиль Пэт, её высокий лоб, фруктово-яркие губы, и смеялась она только там, где нужно. По крайней мере Пит так казалось. Пит существовала в крохотном пространстве между её пальцами и ногой Пэт. Фильм продолжался, но Пит улавливала лишь отрывки. Мэрилин и Джейн поднялись на борт круизного лайнера, Джейн сделала что-то возмутительное и Пэт расхохоталась, взглянув на Пит, чтобы убедиться, что та смеётся тоже. Джейн нырнула в бассейн прямо в одежде, и Пэт так испугалась, что вздрогнула, ударяясь о ладонь Пит, напряжённую и горячую. Она отдёрнула ногу, пробормотав “Извини”, как рука Пит вдруг повела себя очень непредсказуемо: она метнулась вперёд и сжала бедро Пэт. Пит никогда ещё не прикасалась к другим людями так и это было шокирующе для неё. Пэт обернулась, перевела взгляд с руки Пит на её потрясённое лицо и осторожно спросила: – Пит? Всё хорошо? Мягкая кожа, податливое тело, её драгоценная девочка. Пальцы Пит неуклюже, с жадностью скользили по коже, словно она могла прочитать Пэт как шрифт Брайля. – Я— Я не… – Пит так и не узнала, чем должна была закончиться эта фраза, потому что Пэт наклонилась ближе, приподняла её подбородок кончиками пальцев и коснулась её губ своими – мягкими и блестящими. Пит читала о первых поцелуях, даже сама пробовала целоваться с кем-то, но ничего похожего на это до сих пор не случалось. Это не было похоже на землетрясение, фейерверки или молнию, нет; об этом вам нигде не расскажут. Настоящий первый поцелуй тихий и нежный, он идеально вписывается в твою реальность, ничего не разрушая. Он не меняет тебя, он показывает, кто ты на самом деле. Что может сделать световое шоу в честь Дня независимости, кроме как затмить вечную небесную славу Млечного Пути. В этом была разница между поцелуем с Пэт и поцелуем с кем-то другим. Пит не была просто “девочкой, с которой можно поцеловаться”. Она значила в разы больше. – Это… нормально? – прошептала Пэт настолько близко, что Пит почти почувствовала, как каждое слово прикасается к её коже. – Вполне, если не считать паузы, – пробормотала Пит в ответ. Её свободная рука нащупала щёку Пэт и тоже нежно по ней провела, пальцы запутались в волосах и притянули Пэт ближе. – Больше никаких пауз, – и их губы встретились вновь, гораздо смелее, чем в прошлый раз, и Пит позволила себе раствориться в этом жадном порыве того неизведанного существа, что обитало в самом глубокой и горячей части её сердца, шипящего и плюющегося, что не отзывалось ни на какое имя кроме желания.

*

Некоторое время спустя, когда начался антракт, за пределами их маленького мирка на двоих зажёгся свет, Пэт приоткрыла глаза, вокруг которых рассыпались голубые тени незабудкового оттенка. – Ой, – произнесла она, её голос звучал так же мягко, какими были ей прикосновения. Она провела большим пальцем под нижней губой Пит, а затем показала ей оставшуюся на нём розовую помаду. Сознание Пит было слишком разгорячённым от накатившего блаженства, чтобы стесняться. В любом случае, после того, как она сцеловала всю косметику с губ Пэт, они стали даже более розовыми и пухлыми. Ей казалось, что она должна что-нибудь сказать, но какими словами вообще можно описать то, что сделали их тела. Стыд подкрадывался незаметно, как, должно быть, это было в Эдемском саду. Пэт заправила волосы за уши, пытаясь пригладить всё, что растрепала Пит, и поправила юбку, снова придавая себе приличный вид. – Я никогда раньше этого не делала, – призналась Пит, чувствуя, как её щёки заливаются румянцем. В салоне машины вдруг стало очень жарко. – Правда? Тогда у тебя врождённый талант, – сказала Пэт, с улыбкой склонив голову вбок. Пит не могла понять хочет ли она придвинуться ближе, обнять Пэт или с криками выбежать на улицу. –Нет, я— я имела в виду, с другой… девушкой, – даже саму Пит задевали её слова, но она никак не могла перестать говорить. Ей всегда было сложно вовремя понять, что она говорит что-то не то. Лицо Пэт изменилось. Она с новой силой постаралась разгладить каждую складку на юбке. – Ну, я не собиралась делать ничего порицающегося, – сказала она довольно резко. – Я тоже не собиралась! – выпалила Пит. С момента поцелуя её лёгкие отказывались работать как положено, она не могла восстановить дыхание. Девушки нервно переглянулись, а сиденье вдруг растянулось, став шириной с океан. – Всё это очень… сложно. Для меня. Пэт вздохнула. Она взяла забытый пакет с попкорном и передала его Пит, которой ничего не оставалось, кроме как забрать его. – Понимаю, что сложно. Я схожу до дамской комнаты. Поправлю макияж, и мы сделаем вид, будто ничего не произошло, хорошо? Это звучало не так уж и хорошо, на самом деле, но Пит не была уверена в том, что понимает, что происходит. Может Пэт поступала так со всеми, а Пит оказалась единственной, кому вскружило голову от всего этого звёздного света и лунных ночей. Может быть, это не значило ничего особенного, а может значение было слишком очевидным, а она слишком наивной, чтобы его заметить. С мужчинами было в разы проще: по их части было хотеть быть с тобой, по твоей части – им отказывать. Если ты делала это недостаточно хорошо, то твоя репутация безвозвратно рушилась, и никто не верил твоим словам о том, что было, а что нет. И какое отношение это имеет ко всему произошедшему? Теперь Пит в темноте набрасывается на красивую девочку, их губы плавятся в поцелуе, а мир по ту сторону стекла готов сгореть и рассыпаться в пепел от их прикосновений? Так что Пит отвечает: “Хорошо”, она говорит это всегда, когда не знает что ответить. Она позволяет Пэт выйти из машины и раствориться в ночной гуще. Когда та вернётся, Пит, похоже, придётся сделать самую страшную вещь в мире – рассказать ей правду.