In Another Life You Were My Babe

Всё, что хотела Пэт, – это немного побыть наедине с собой. Пригладить волосы, поправить помаду, покричать минутки две-три, собраться с мыслями и тихонько проскользнуть обратно в машину к Пит, надеясь, что та не вызвала полицию. Она не знала, чем вообще думала. Разве она не усвоила урок, что если красивая девочка наклоняется ближе, то нужно отодвинуться? Но это всегда ей так легко давалось. Физиология. Понимание того, что ей нравится, кто ей нравится и как доставить себе удовольствие. Она никогда не понимала, почему все это настолько усложняют. Только теперь она была здесь и всё усложняла. Целуя свою единственную в этом городе подругу, лаванду, что теперь была обречена ещё больше, чем раньше. Что теперь будет, когда Пит узнала, что Пэт бракованная, а она просто очередная чрезмерно любопытная прохожая, захотевшая попробовать что-то новое, чтобы потом плакать из-за этого дома? Её сердце сжалось, горькое, с привкусом грязных монет. Это всё сложно для меня, голос Пит звучал у неё в голове. Пэт в отчаянии пнула тротуар, стирая с туфелек покрытие. Ей не хотелось злиться на Пит, тем более когда ошиблась она сама. Было ощущение, будто какой-то неряшливый ребёнок отрывает ей крылья, одно за другим, пёрышко за пёрышком, как моли, которую она на днях спасла от Руби. Они с Пит не должны были оказаться на противоположных сторонах, не должны были злиться друг на друга. Усложняя и ещё больше отдаляясь. Чего Пэт не хотела, – это в очередной раз пересекаться с так называемой племянницей Андреа Миллер. Угадайте, что произошло. Естественно, к туалету выстроилась очередь. Ещё до того, как Пэт дошла до туда на своих стёртых нетвёрдых ногах, она могла видеть ряд пастельных юбок. Заняв место, она обернулась и посмотрела на того, кто стоял прямо за ней. Гладкое тёмное каре, выкрашенные в красный губы, идеальная кожа, нахмуренные брови: Мередит осторожно улыбнулась, но так и не смогла скрыть беспокойства, играющего в светло-зелёных радужках. – Патриция, – тихо произнесла она. Пэт уставилась на свои сложенные руки, решив, что если она прикроет опухшие губы рукой, то будет выглядеть ещё более виновато. – Ты ведь никому не расскажешь? Я знаю Энди, и… на самом деле, она не такая. Думаю, с ней было бы неплохо подружиться, если ты… такая же, как мы. Пэт была потрясена откровенностью девушки. Это было противоположно тому, каково было разговаривать с Андреа и, к тому же, очень рискованно в общественном месте. Рука, расположившаяся на её локте, снова сжала его. – Не знаю, что там насчёт соседских посиделок, но Энди могла бы пригласить вас обеих к себе. Я приготовлю фаршированный сельдерей и рулетики, а ты научишь меня играть в карты. Ты говорила, что вы играли в Червы, да ведь? Что ж, это было достаточно серьёзное приглашение. Оно предполагало не просто радушный приём, а уверенность в возможности организовать встречу, которая Андреа не понравится; она даже составила меню. Пэт задумалась, насколько долго Мередит была племянницей миссис Миллер, раз она говорила об этом так свободно. Пэт никогда в жизни не чувствовала себя так с девушкой. Всё, что было между ней и Кэсс, было похоже на сладкую вату, тонкую, просвечивающую сквозь солнечные лучи, невесомую и тающую на языке. Пэт никогда не знала, когда они увидятся в следующий раз, и увидятся ли вовсе; она была у Кэсс дома всего лишь один или два раза. (Два, она прекрасно это помнила. Она помнила каждое мгновение, словно оно было безжалостно выжжено на её нетронутой коже. Она ощущала каждое воспоминание, как биение сердца. Горячее, близкое, тайное, только её.) Чувство, окутывающее её в тот момент, было похоже на зависть. Ей показалось, что она ни разу в жизни не дышала. Они с Пит не могли просто поцеловаться и поболтать без того, чтобы всё разваливалось на кусочки. Как такая гадюка, как Андреа, смогла построить что-то, не смывающееся с асфальта при первых намёках на дождь, словно рисунок мелками. – Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, – попросила Мередит, пропустив пару звонких приятных смешков, что всё ещё не могли полностью скрыть её волнения. Очередь двигалась; совсем скоро они разойдутся. Ей придётся отпустить Пэт без каких либо гарантий, пока в жизнь Пэт прокрадывается ужасное сомнение, которое испортит ей свободу и счастье. На долю секунды Пэт полностью устроила такая перспектива, она вздохнула. – Не думаю, что этого будет достаточно, чтобы наладить наши с ней отношения, – смягчилась она. – Просто миссис Миллер не очень нравится моя… подруга. – О, она только рычит, не кусается, я обещаю, – сказала Мередит. Она притянула Пэт ближе и обняла, укрепляя их связь. – Я поговорю с ней. Она передумает. Просто— пожалуйста, Патриция. Услуга за услугу, между друзьями. Не усложняй нам жизнь. Пэт подумала о Пит и о том, какие сложности ждут её в машине. Она подумала о Кэсс, которая даже не попыталась хоть раз с ней связаться и не взяла письмо, которое Пэт пыталась всунуть ей в руки в их последнюю встречу. Таким девушкам, как они, и без того было тяжело. Кому, как не ей, об этом знать. – Конечно, – произнесла она, сжимая чужую руку. – И дай мне знать насчёт карт, если Пит тоже позовут. Я бы хотела поиграть в хорошей компании. Очередь продвинулась, и для Пэт освободилось место. Она с благодарностью выпуталась из объятий Мередит и со всех ног бросилась в уборную. Она заперлась в кабинке, надеясь, что сможет наконец выдохнуть, но, конечно, там всё ещё не было достаточно уединённо, чтобы закричать. Она даже не знала, когда снова окажется настолько одна, чтобы закричать.

*

Нанеся помаду, словно розовые пионовые доспехи, Пэт вернулась к машине, приготовившись вести себя так, будто между ней и Пит ничего не произошло. На самом деле, ничего и не было; просто несколько мгновений чего-то прекрасного так легко растворились в излишнем искушении одной и абсолютной глупости другой. Сладкая вата, рисунки мелками и прочие детские мелочи. Даже так, им всё ещё предстояло досмотреть половину фильма, что было приятно в любом случае, особенно если в нём снимались Мэрилин Монро и Джейн Рассел. Пит не в первый раз удивляет её. – Слава богу. Я уже начала переживать, что ты не вернёшься, – Пит взглянула на неё сверху вниз. Чёрные волосы, бездонные глаза, красный цвет на губах, пытающийся перекрыть следы чужой помады. Пэт непроизвольно вздохнула, пока садилась в машину, – не от восхищения. Она была такой чертовски красивой. – А куда бы я делась, села бы в чужую машину? – спросила Пэт, стараясь звучать как можно непринуждённее. Пит рассмеялась, прозвучав как-то самокритично, и пожала плечами. – Может быть. Уверена, ты смогла бы найти кого-нибудь более воспитанного. Эти слова были похожи на удар копьём прямо в печень, и Пит, похоже, это поняла, потому что внимательно следила за выражением лица Пэт, пока говорила. – Я не оправдываюсь, – продолжила Пит. – Но мне очень тяжело доверять самой себе. Если ты позволишь, я бы хотела рассказать почему. – Тогда давай. Ты меня заинтриговала, – даже сейчас – даже после того поцелуя, первого в её жизни и последнего после Кэсс, – ей было трудно долго чувствовать себя несчастной рядом с Пит. Ситуация, в которой Пэт оказалась, была создана ею самой, и она ясно это осознавала. И это было приятно, хотя бы на момент почувствовать себя желанной. Ощутить на своей коже трепетные прикосновения чужих пальцев. Почувствовать на своих губах поцелуй, побыть драгоценной. В последнее время всем так легко было её забыть и отпустить. Если Пит поступит так же, то, что ж, она всё равно останется самым интересным человеком из всех, кого Пэт когда-либо встречала. Она всё равно останется самой доброй и самой искренней. Самой красивой. Первые девятнадцать лет жизни Пэт были скучными и однообразными; все остальные будут ещё скучнее и однообразнее. Мгновение, когда её губы коснулись красоты, а красота в ответ коснулась её, – это то, что она будет хранить рядом со своим сердцем всю оставшуюся жизнь. Для неё это было важно. Важно, как ничто другое. Когда Пит начала рассказывать, её лицо залилось румянцем. Она говорила, до дрожи сжимая руки в кулаки, а её губы растянулись в улыбке, не выражающей ни капли радости. – До того, как я приехала в Хиллхейвен, я лежала в больнице. Почти год. Я не знала, когда меня выпишут и выпишут ли вообще. Мне было плохо, но не… точнее я была здорова. Просто мне было страшно. Мне казалось, что все наблюдают за мной, говорят обо мне… что случится что-то ужасное. Что если я буду вести себя правильно, то всё будет хорошо. Но со мной что-то было не так, я продолжала делать всё неправильно, – Пит уставилась на свои побледневшие руки, а Пэт копошилась рядом, желая утешительно приобнять её, но не зная, было ли ей можно. – Был один мужчина – доктор, к которому я ходила до того, как мне стало слишком плохо, – я доверяла ему, я верила, что он мне поможет. Но он хотел, чтобы я делала вещи… которые мне, ну, не помогали. Я рассказала об этом своему младшему брату, сама не знаю почему. Он рассказал всем остальным. Доктор всё отрицал, говорил, что я не понимаю, что говорю, что я ненормальная, и что это доказывает, что я больна, – голос Пит дрогнул, когда она сказала. – Никто мне не верил. И я не хотела так жить. В какой то момент я вообще перестала хотеть жить.Так что, когда они захотели отправить меня в психбольницу, я даже не сопротивлялась. Я очень устала и очень боялась, и очень устала бояться. Я просто хотела куда-нибудь, где будет безопасно. К моменту, как Пит закончила говорить, её запястья покраснели от трения, а костяшки были белыми от напряжения. Слова звучали ровно и гладко, будто камешки на берегу реки, и Пэт казалось, что горсть этих камешков лежит у неё на коленях, прижимая к земле. Пит взглянула на Пэт сквозь длинную чёрную чёлку, спадающую на глаза, словно занавес между ними. Недолго думая, Пэт протянула руку и заправила волосы Пит ей за ухо, наклонив голову так, чтобы встретиться с ней взглядом. – Хорошо, – невозмутимо сказала Пэт. – И это тот твой большой тёмный секрет, о котором меня все предупреждали? Пит кивнула, закусив нижнюю губу. Пэт демонстративно пожала плечами. – Ну, наверно, ты уже догадалась, какой у меня, – сказала она. – Я не буду говорить, что это пустяки, потому что это, похоже, было для тебя кошмаром. Но это же не единственное, что можно о тебе сказать — о том, кто ты есть. Глаза Пит были такими огромными. В них можно было прочитать всё так четко и ясно, что Пэт ненавидела себя за то, что не понимала ни слова, спрятавшегося за орехово-карей радужкой. Свет за пределами машины вдруг померк; массивный экран вдруг загорелся, затмевая звёздное небо. Пэт не сводила взгляд с Пит всё время, пока её глаза привыкали к темноте. Когда картина перед ней прояснилась, она заметила, что ни одна из них не отвела взгляд. – Это единственное, что обо мне говорят, – прошептала Пит, наполняя словами темноту между ними. – Всех волнует только это. Пэт ходила по тонкому льду, и у неё было достаточно ума, чтобы это понимать. Она протянула руку ладонью вверх, надеясь, что Пит возьмёт её. Пит положила свою ладонь на чужую медленно, словно чувствуя подвох. Пэт провела большим пальцем по покрасневшим пятнам и следам, что Пит оставила на своей нежной коже. – А ещё всех очень волнуют заливные блюда, – осмелилась начать Пэт. – и какой лёд класть в коктейли. И как у других уложены волосы. Наградой послужила настоящая улыбка, от которой у глаз Пит на мгновение собрались морщинки, прежде чем тревога не вернулась обратно. – Ты понимаешь, о чём я. Пэт сжала руку, которую ей трепетно доверили. – Я понимаю. И я с тобой не согласна, не забывай об этом. Мы не живём в свои худшие дни. Или годы, – добавила она, увидев возражение на лице Пит. – Но я прекрасно понимаю, почему тебе не хочется добавлять к своей и так не совсем хорошей репутации “поцелуи с девушками в кино”. Не то чтобы это хорошо скажется на твоём имидже. Потому что они обе знали, что именно за такие вещи девушек отправляют в психушки. Извращение. Противостояние природе. Яд, порок, болезнь. Невменяемость. Были судьбы и похуже, чем брак с поляком, и Пэт не смела об этом забывать. Пит издала странный звук, будто её начали душить. Пэт не сразу поняла, что она смеётся. – Никогда об этом раньше не думала, спасибо тебе большое! – хихикнула она. – Не, я имела в виду— Я раньше никогда не думала о том, чего хочу. Разве что, о том, чего не хочу. Но вот, я сейчас об этом думаю, я об этом думала, когда мы, эм— То есть, я никогда не целовалась с кем-то, потому что хотела этого. Понимаешь? Пэт, в общем то, не совсем понимала. Она думала, что Пит хочет сказать, что она не сделала ничего плохого, не воспользовалась ситуацией – может быть, даже была желанной – но совсем не была в этом уверена. А Пэт усвоила, что в таких вопросах, хоть кому-то одному надо быть абсолютно уверенным. До того, как она познакомилась с Кэсс, она думала, что одна такая. Что она сама придумала такой вид греха, и теперь он будет до конца жизни прожигать её изнутри. Потом она нашла в библиотеке колледжа несколько работ Фрейда и начала понимать, что у неё Европейская или материнская проблема; что существует целая школа людей, называемых сексологами, и целый ряд методов лечения, что могут исправить то, что в ней сломано. И будто бы совсем не имело значения то, что Пэт никогда не чувствовала себя сломанной. С тех пор, как Кэсс ушла, она снова начала думать, что она единственная во всём мире, если быть честной. Она даже начала думать, что порок невозможно почувствовать самой – что для того, кто болен, он будет ощущаться естественно и совершенно правильно, – и что то, что говорят другие о том, что правильно, а что нет, важнее, чем собственные чувства. – Ну, как я и сказала, – осторожно ответила Пэт, с болью чувствуя, как Пит держит её за руку. – Мы просто немного увлеклись. На самом деле это ничего не значит. Пит нахмурилась, но её руку не отпустила. – Ты постоянно так говоришь, но хочешь, чтобы это было не так. Пэт на автомате открыла рот, чтобы возразить, но Пит обладала своей особенной магией видеть сквозь слои и все противоречия именно то, о чём думала Пэт, – то, что она изо всех сил старалась не говорить. Пэт откинулась на спинку сиденья и вздохнула, запустив пальцы в волосы и испортив причёску, ради которой она спала в бигуди. – Была одна девочка, – призналась она, уставившись в воздух перед собой. Мэрилин Монро сияла ярче, чем в жизни, но казалось тусклой по сравнению с диском луны, висевшим над экраном. Круглым и низким, цвета сливочного масла. – Я думаю мы бы влюбились, будь у нас побольше времени. Я так этого боялась. Влюблённость в девочку изменила… вообще всё, все мои представления о моём будущем, и о том какая у меня жизнь могла бы быть. В каком-то смысле это было ужасно – вся эта возможность видеть, осознавать новые пути и знать, что никто не сможет их понять и принять… – То, что думают другие, не делает эти пути менее реальными. Скорее более сложными, – заговорила Пит рядом. – Я как-то читала, что есть целые спектры света, которые никто не видит. Кроме птиц. Но от того, что мы не можем увидеть этот свет, мир не становится менее прекрасным, – Пит провела пальцем по щеке Пэт, и это лёгкое невесомое прикосновение показалось ей почти воображаемым. Пэт обернулась в её сторону и беспомощно утонула в глазах Пит. – Я давно сошла с пути, на который меня наставляли другие люди. Этим ты меня не напугаешь. Воспоминание, как машину Кэсс залил свет; о том, как по коже Пэт пробежал холод, будто мороз тёк по её венам; о письме, которое она пыталась всунуть Кэсс в руки, и о том, как Кэсс отказывалась его брать; о выражениях лиц родителей тогда, и после каждый раз, когда они вообще могли заставить себя посмотреть на неё – о, это ведь не имело такого большого значения, правда? Не здесь, не рядом с Пит, когда та гладит её по щеке, а весь мир сияет светом, который видят только они вдвоём и птицы. Пэт наклонилась и поцеловала её. Губы Пит приоткрылись, горячие и податливые, целуя её в ответ. Пэт поклялась себе, что никогда больше не забудет это чувство.

*

– Тебе звонят, дорогая! – задорно крикнула Джо из другого конца коридора, на пару секунд прерывая приём ванны. Пэт даже не слышала звонка; визги Руби и плеск воды были слишком громкими. Пэт всё чаще ловила себя на мысли, что не хочет сдерживать звонкую радость маленькой девочки, участвовать в процессе становления Руби всё спокойнее и спокойнее, превращения её в милую послушную дочь. Она поняла, что вместо этого поощряет бушующую чрезмерность Руби в её шумном счастье, во всех мощных и буйных его проявлениях. Мальчики это мальчики, но для девочки это уже было слишком. В итоге, когда Джо зашла в комнату, вытянув за собой телефонный провод, она рассмеялась при виде Пэт, стоящей на коленях рядом с ванной, в большой образовавшейся на полу луже, в промокшей блузке, через которую просвечивал бюстгальтер, всей заляпанной в мыльной пене. Обрадовавшись смеху, Руби подняла ещё одну волну, и Джо ахнула: – Нееет, милая, это уже слишком! Пэт про себя отметила, что в следующий раз, когда Руби будет принимать ванну, она устроит потоп библейских масштабов. Джо передала ей телефон со словами: – Давай, дальше я сама… как-нибудь. И мне, может быть, понадобится мой макинтош. Пэт прикрыла трубку рукой и прошептала: – Кто это? – Думаю, кто-то, кого ты будешь очень рада услышать, – сказала Джо с лёгкой двусмысленной улыбкой. – Почему бы тебе не пойти с телефоном на кухню и не поговорить наедине? Её сердце замерло, она подумала о Пит, ни о ком больше. Она взглянула на себя, на капли воды, стекающие с её одежды на пол, будто Пит могла увидеть её по телефону, и покраснела от собственной несуразности. – Я там быстрее пол вымою, – произнесла Пэт, вызвав у Джо новую волну смеха. Она была в отличном настроении и что-то игриво напевала себе под нос, когда дошла до кухни и взяла трубку. Как же смело было с её стороны, прямо домой получить звонок от девушки, с которой она целовалась на прошлых выходных! Как бесстыдно и по-взрослому было отвечать на звонок любовницы в залитой солнечным светом кухне со стеклянными стенами, где на плите варился картофель. Счастливая и смелая, Пэт сказала в трубку: – Да, дорогая? С другого конца провода послышалось долгое молчание. Потрескивание. Незнакомый голос. – Это Патриция Стамф? У Пэт пересохло во рту. Похоже, некоторые люди изначально рождаются беззаботными. – Да, это я, – выдавила она, мгновенно превратившись в блёклую тень себя прежней. Женщина, которая говорит сейчас, никогда бы не посмела так громко плескаться в ванной. Теперь она, естественно, узнала его голос. Слишком поздно. – Это Якуб Лис. Твой жених. Но ты, похоже, ожидала услышать кого-то другого? Они разговаривали всего во второй раз. В первый раз он ей звонил в тот же день, когда она получила помолвочное кольцо по почте и сразу же машинально приняла его предложение, пока её мать плакала, а отец хмурился, загораживая дверь, чтобы она не осмелилась сбежать. – Нет, я— Стой, откуда у тебя номер телефона Франклинов? – Пэт тот час стало стыдно, за её очевидную неспособность контролировать слова, слетающие с её губ. Извращённая, неправильная, больная. Стоя на нормальной кухне, чужая, промокшая, она чувствовала себя до ужаса уязвимой и почти дрожала от холода. Она вздрогнула и прикрыла грудь рукой, будто желая спрятаться. – Я навёл справки. Твои родители дали мне адрес, но ты всё никак не отвечала на моё письмо. Вот только в телефонной книжке указана другая фамилия, не Франклин. Там написано Гобл. Из груди Пэт вырвался смешок, который был больше похож на всхлип. Из всех возможных тем для разговора с человеком, за которого она собиралась выйти замуж, они говорят об этом! – Ну, может быть это семья, которая раньше здесь жила, – уже когда она это говорила, что-то её насторожило: разве Джо не упоминала, что сама выбирала некоторую мебель и технику, будто они переехали сюда сразу после постройки дома? – Якуб, зачем тебе телефонная книжка Хиллхейвена? Его голос зазвучал менее приятно чем раньше: – Возможно глупо с моей стороны, но мне показалось, что тебе будет приятно меня услышать. Я подумал, что ты, возможно, боишься выходить замуж за незнакомца, и что мы могли бы переписываться раз в неделю, чтобы узнать друг друга получше. Я надеялся, это будет сюрпризом – хотя, видимо, уже не таким неожиданным. Для мужчины, который собирался взять в жёны девушку, которую ни разу не видел, будто скот, он вёл себя на удивление… по-доброму. Думал о ней, как о человеке, у которого есть чувства. Даже чуть-чуть расстроился. Глаза Пэт наполнились слезами. Она попыталась вздохнуть, но на её грудь будто навалилась десятитонная груда камней. Они душили её. Самое главное, чтобы она, ни в коем случае, не давала волю слезам. –Это очень… мило… – выдохнула она. Смех Якуба, раздавшийся из телефонной трубки, прозвучал мрачно и как-то холодно. – Милые люди не оказываются в такой ситуации, как мы, – сказал он ей. Пэт казалось, будто он видит её, прямо на этой кухне, видит сквозь блузку, прямо в самую глубь её грудной клетки, ту самую убогую тайну, которую она там прятала. – Господи, как драматично, – услышала Пэт свой оживлённый голос, который звучал так же, как пронизывающий тон Хилари, когда та появлялась как доброжелательный призрак, словно материализуясь в пространстве. – Я тут подружилась с несколькими леди, мы играем в карты и всё такое. Я просто думала, что это кто-нибудь из них звонил, вот и всё. Миссис Миллер обещала позвать меня на обед, а миссис Морелли хотела поделиться со мной рецептом лимонного шифонового пирога. Ты же не думал, что я целыми днями сидела бы у телефона и ждала бы твоего звонка, даже если бы знала, что у тебя есть номер! – она издала звук, похожий на фырканье. Она обнимет Хилари, когда увидит её в следующий раз, честное слово. – В общем, это была очень добрая мысль, и я благодарна, что ты позвонил. Уверена, что никто из нас хочет играть свадьбу с незнакомцем. Хотя, конечно, Якуб вполне мог бы, но она едва ли могла сказать это вслух. Молчание всё затягивалось, по мнению Пэт, без всякой на то причины, пока она не соврала: – Ой, девочки заплакали. Мне надо торопиться— О чём ты хотел поговорить? То, как вздохнул Якуб, заставило Пэт решить, что она никогда его не полюбит, даже через много лет совместной с ним жизни, потому что теперь она знала, как она может любить, и это было невыносимо. Она не будет красавицей из сказки, розовощёкой и улыбающейся при виде своего чудовища. Нет, она будет высовываться из окна детской с сигаретой, как и Пит, и надеяться, что они смотрят на то же усыпанное звёздами небо, на ту же туманную луну. – Ты откладываешь деньги с зарплаты? На свадьбу? – спросил он, потому что она не дала ему времени спросить что-нибудь ещё, потому что она и всё, что у неё есть, скоро законно станут его собственностью. – Всё, что смогу, – холодно ответила она. – А ты? Как только она произнесла эти слова, она застыла в ужасе: если бы она сказала что-то подобное отцу, он бы её ударил. Но Якуб лишь произнёс: – Конечно. Я хочу, чтоб всё было красиво. Как ты представляла себе, когда была маленькой. Чёрт возьми. Он был так добр, и не важно с каким тоном она с ним разговаривала, она не могла этого вынести. По её щекам потекли слёзы – ещё одна неудача. – Спасибо, – еле выдавила она. Это был шёпот. Она не спросила его, какой была его первая свадьба, была ли она такой, какой её в детстве представляла его покойная жена, что ещё верила, что у неё будет будущее, о котором стоит мечтать. Она не спросила, как зовут ребёнка, не попросила прислать фотографию. Она сказала: – Мне нужно идти. – Патриция, я могу позвонить тебе на следующей неделе? Её сердце, точнее всё, что от него осталось, окончательно разбилось. – Конечно можешь. Ты можешь делать всё, что хочешь, – она спешно повесила трубку, пока не успела об неё обжечься, и зажала рот рукой, чтобы заглушить рыдания. В любом случае, в этом не было необходимости, Джо уже всё увидела. Она накинула на плечи Пэт полотенце и притянула её к себе, прижимая вымокшую Пэт к своей абсолютно сухой груди и совсем не заботясь о том, что они обе промокнут. Пэт не могла выдавить ни слова, но ей и не нужно было. Джо крепко её обнимала и не мешала плакать.

*

Некоторое время спустя, пока Пэт расчёсывала мокрые кудряшки Руби, а та не могла усидеть на месте, Джо присела на край детской кроватки и сказала: – Не стесняйся, только между нами. Что в замужестве тебя так пугает? Я не– я хочу сказать, что если мужчина нежен, это совсем не больно… – Туго, – пожаловалась Руби, когда руки Пэт вдруг дёрнулись. Не могла же она сказать Джо, что она уже узнала, что такое половой акт. Стоя на коленях, в спальне Кэсс, повсюду украшенной розовыми оборками, путаясь головой в её длинной юбке и с влажно блестящим от удовольствия подбородком. Что она лежала на спине на бледном покрывале Кэсс, цвета глазури не праздничном торте, пока та осторожно раздвигала её ноги и пальцами проникала внутрь; что она всё ещё могла видеть потолок спальни Кэсс, на котором взрывались сверхновые и рассыпались вспышки блаженства, и кусала костяшки своих пальцев, стараясь не закричать. Что она прекрасно знала, что половой акт, если был по обоюдному согласию и желанию, всегда был приятной частью. Проблема была в том, что её душила мысль, что ей придётся лечь под кого-то – быть наполненной – только из-за обязанности; вырастить ребёнка, рождённого от незнакомца, и научиться чувствовать эту любовь по команде. – Туго! – снова сказала Руби, в этот раз издав звук, похожий на рычащую собаку. Виновато улыбнувшись, Пэт отпустила её, чмокнув в щёку перед тем, как та убежала играть со своим кукольным домиком, её голову венчали безнадёжно спутанные и непослушные кудряшки. – Ты её балуешь, – вздохнула Джо, наблюдая за тем, как девочка удаляется с непозволительно гордым видом. – Кем она вырастет, если даже не может усидеть на месте, пока её заплетают? Пэт слишком поздно осознала, что без головы Руби перед глазами, кроме как на Джо, ей некуда смотреть. Возможно, та часть правды, которую она рассказала Пит несколько дней назад, заставила её придержать остальные слова, потому что история о ней и Кэсс вдруг оказалась на грани того, чтобы сорваться с её губ. Этот порыв был хуже безумия – кто не слышал, как сенатор Маккарти по радио говорит о том, что в правительство проникли гомосексуальные извращенцы? Джо доверила Пэт своих детей. Джо обеспечивала Пэт средствами на существование, последней крупицей её свободы. Она была щедрой и доброй, но почти чужой. Нельзя было ожидать, что она так легко примет нечто столь ужасное, после чего даже мать Пэт не могла смотреть ей в глаза. Значит, ещё один фрагмент пазла, но ни в коем случае не вся картина целиком: – Дело не в этом, – сказала она Джо, перебирая дрожащими пальцами щетинки расчёски Руби. – Это… Сколько вы были знакомы с мистером Франклином, когда поженились? Фамилия застряла у неё на языке. Гобл – было написано в телефонной книжке. Но на лице Джо не дрогнул ни один мускул. – Мне было шестнадцать, когда мы познакомились, – ответила она, улыбаясь воспоминаниям. – Он был чуть-чуть постарше, приехал из колледжа домой на каникулы. Думаю, я влюбилась в него с первого же взгляда, но долго не могла сказать ему об этом. Мы встречались полтора года – в основном переписывались, я была в Саут-Расселе, это в Огайо, а он в Чикаго, – а потом он сделал мне предложение. Мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, когда мы обручились. Якуб, должно быть, твоя школьная любовь? Это было похоже на удар по солнечному сплетению, небрежный комментарий, напомнивший о том, как её отец размахивал кулаками. У неё сразу же перехватило дыхание. Это была именно та стена, в которую она постоянно упиралась: невозможность смириться с тем, что люди думают о ней неправильно, даже если правильно будет в разы хуже запретного. – Мы ни разу не виделись, – коротко ответила Пэт. А потом, потому что она не смогла вынести выражения лица Джо, добавила: – Я встретила не того человека. Поэтому мои родители решили выдать меня за более подходящего. Не надо так удивляться, – она упрекнула Джо, когда та не изменила своё выражение лица. – Это постоянно случается с женщинами. Мне ещё повезло, что мне не придётся отдавать коров и коз в качестве приданного. Голос Пэт прозвучал слишком странно; это невозможно было выдать за шутку. Быть озлобленной – худшее качество, что может быть в женщине. По крайней мере одно из худших качеств, которое было присуще самой Пэт. “Из сластей и пирожных, из грехов всевозможных," – подумала она о себе На лице Джо появилось выражение, похожее на кота с поджатыми ушами. – Что значит “не тот человек”? – напряжённо спросила она. То, что сказал Якуб о списках в телефонной книжке и о фамилии Гобл, снова всплыло у Пэт в памяти. Все эти мелочи, которые делала Джо – следила за тем, чтобы всё было идеально, чтобы девочки были аккуратно одеты, чтобы и Пэт опрятно выглядела, чтобы они наряжались к ужину; настаивала на соблюдении этикета, даже когда её муж закатывал глаза, искренне советовала Пэт подумать о репутации Пит, прежде чем проводить с ней время, – Пэт поняла, что она делала всё, чтобы общество считало их благородными людьми. Джо живёт в доме со стеклянными стенами, но их прозрачность лишь отвлекала от внешних каменных стен, плотно скрывающих её тайны. Если она спросит, как эти вещи связаны, Джо расскажет ей правду? Могла ли Джо спросить что-то такое, что заставило бы Пэт рассказать свою правду? Пэт нервно проглотила подступающую к горлу желчь. – Тот, кто не хотел на мне жениться, – произнесла она вместо правды, выдавив из себя отвратительный смешок, который не смог прозвучать мелодично. – Даже после того, как нас— застали— в слегка позорной ситуации. Я даже почти понимаю своих родителей; что ещё им надо было сделать? Мне жаль, я— слишком остро это восприняла. Наверное, я всё ещё привыкаю к мысли о муже. Выражение неприкрытого ужаса на лицо Джо не изменилось, хотя Пэт старалась говорить правильные вещи. Пэт просто не могла этого терпеть. Она чрезмерно резко поднялась с кроватки Руби и подошла к девочке, строящей башню из разноцветных деревянных кубиков на голове у куклы-отца. Пэт понравилось, как Руби интерпретировала свой кукольный домик, она присела рядом и протянула ей красный прямоугольный кубик. Руби с удовлетворением вставила его на место. “Когда башня станет достаточно высокой”, – подумала Пэт с горечью, – “Бог разрушит её, навсегда лишая их возможности понимать друг друга.” – Пожалуйста, только не косички, – сказала Руби, запуская пухленькую руку в распущенные волосы Пэт и дёргая за них. – Как у Патиши. Услышав смягчённую версию своего имени, сердце Пэт дрогнуло и наполнилось золотым счастьем. Может всё таки завести собственного ребёнка того стоит, хотя бы немного? Она вздрогнула от лёгкого прикосновения к плечу. Джо опустилась рядом с ней на колени, наклонилась к уху Пэт и настолько тихо прошептала, что можно было засомневаться, не привиделось ли ей: – Не делай этого. Не выходи за него. Пэт повернулась к ней так резко, что задела башню Руби. Она разрушилась и малышка тут же начала кричать, её крохотные лёгкие уже были в разы смелее и приспособленнее к крику, чем когда-либо были у Пэт. Разбуженная шумом Зайда начала ворочаться в своей кроватке, присоединяясь ко всеобщему хаосу. Пэт любила этих маленьких девочек за то, что они интуитивно понимали всю силу их криков. Обе женщины тут же приступили к действию, разделяя и успокаивая вопящих малышек. Пэт обрадовалась, что момент оказался упущен, и ей не придётся спрашивать у Джо, что она имела в виду.

*

Пэт думала, что на этом всё закончится; Джо перестала как либо упоминать в разговорах её предстоящую свадьбу. Но вместо этого на следующее утро Джо сообщила, что сама отведёт девочек в парикмахерскую, потому что Пэт пригласили на обед. Пэт так и не удалось пересечься с Пит после того, как они всю дорогу из кинотеатра держались за руки, а уже рядом с домом Франклинов прошептали друг другу “спокойной ночи”. Пэт продолжала надеяться, даже когда потеряла очертания их блестящего ультрафиолетового пути среди этой тишины. Это всё было таким хрупким, таким свежим, что за время, пока они не видятся, всё могло кардинально поменяться. Пит, наверное, уже сожалеет обо всём произошедшем. – На обед? Кто? – пришлось спросить ей, как бы она не понимала, что надеяться на это было безнадёжно и безрассудно. – Сюрприз, – лишь произнесла Джо, явно довольная собой. Так же Якуб говорил про их телефонный разговор, так что, возможно, Пэт можно было простить то, что она была вся на нервах. Она могла одеваться, как подобает, заботиться о детях, жить в идеальном загородном домике, но она не могла вжиться в эту роль. Как минимум, в те её аспекты, которые были важны. Когда на подъездную дорожку въехал небесно-голубой кабриолет Бьюик Скайларк, из окна которого выглядывали аккуратно уложенные каштановые локоны, спрятанные под шёлковым шарфом от Hermes, Пэт в панике взглянула на Джо, которая, полностью игнорируя ограничения по весу, качала Зайду на бедре. – О нет. Это что— – Андреа! – позвала Джо и распахнула входную дверь, впуская в дом самого настоящего дьявола Хиллхейвена, а затем скрылась в коридоре, оставляя Пэт на произвол судьбы. Какой жестокий поворот судьбы – как она могла столкнуться с Андреа раньше, чем с Пит? Пэт подозревала, что за всем кроется её дорогая назойливая Джо. Пэт, запинаясь, промямлила: – Миссис Миллер, я не думала, что увижу вас так скоро после— Уголки розовых губ Андреа приподнялись. – После того, как нагрубила мне? Да, я думаю тебе очень неловко. Джо вышла из гардеробной, не обращая внимание на то, как остро сверкнула улыбка Андреа, словно украшенный драгоценными камнями кинжал, и пихнула Пэт в руки светло-бежевый льняной жакет. Пэт ничего не оставалось делать, кроме как надеть его. – Спасибо большое, что одолжила мне её, Джо, – мило улыбнулась Андреа. Пэт вспомнила ядовито-зелёные вишни мараскино и о том, как они блестели, словно выколотые глаза, в глянцевых когтях Андреа. Ей стало не по себе. – О, Энди, это пустяки, правда, – проворковала Джо в ответ. Не успела Пэт опомниться, как уже шагала по подъездной дорожке, словно на эшафот, и притихнув, садилась в дорогую машину Андреа. – На переднее сиденье, девочка, это тебе не лимузин, – огрызнулась Андреа. Пэт спешно захлопнула заднюю дверь и открыла переднюю. – Джо сказала, что мы поедем обедать? – осторожно предположила она, когда Бьюик заурчал, приходя в движение. – Не совсем, – отрезала Андреа и вдавила педаль газа в пол. Они помчались по крохотной улочке с бешеной скоростью. Андреа выжала сцепление и перевела машину с задней передачи на первую, когда они выехали на привычно тихую Сикамор-драйв. “Может, она сейчас решит все мои проблемы,” – подумала Пэт, – “и убьёт меня.” Чем дальше они ехали, тем больше вариант, что её не убьют, казался таким же маловероятным, как и разговор. Пэт осмелилась включить радио, но Андреа тут же его выключила, сказав лишь: – Я бы предпочла, чтобы ты думала над своим поведением в тишине. Она ехала всё быстрее и быстрее по дорогам, окружённым густым лесом, ветер обжигал лицо Пэт и трепал её распущенные волосы. По дороге они не видели ни одного человека, но что бы сделала Пэт, если бы они кого-нибудь встретили? Закричала бы и позвала на помощь? Через пятнадцать минут они добрались до места, которое, судя по всему, и было их точкой назначения. Андреа подъехала к клубу, который выглядел закрытым: почти во всех окнах был выключен свет, а неоновые вывески были пустыми и неприметными. Это был большой неуклюжий одноэтажный прямоугольник, отделанный панелями из красноватого дерева. Под колёсами Бьюика хрустел гравий, которым была усыпана парковка. Над их головами висела массивная светящаяся вывеска с большими клавишами пианино и женскими ладонями с ухоженным красным маникюром, которая гласила: “Стардаст Лаундж Пиано-бар”. Курсивные буквы без подсветки под ними выглядели серыми и грязными. Виниловые символы, должно быть, раньше складывались в названия фирменных блюд или имена исполнителей, но, похоже, их уже очень давно переставили в “ТОЛЬКО ДЛЯ ФЕЙ”. По коже Пэт пробежали крупные мурашки. Она никогда не была в таких местах, даже в Чикаго, хотя слышала о них. Какая бы болезнь не текла по её венам, она узнала её здесь – словно родную. Её ни в коем случае не должны увидеть в этом месте. Она в ужасе представила отряд полиции, выскакивающий из угла, чтобы арестовать её; как частный детектив с телеобъективом докладывает обо всём её родителям и Якубу; как сам сенатор Маккарти выпрыгивает из-за куста, чтобы сказать ей о том, какая она ужасная девушка, несостоявшаяся женщина, никчёмная дочь. Двигатель Бьюика громко тикал в повисшей между ними тишине. Глядя прямо в лобовое стекло, Андреа произнесла: – Выдохни, девочка, ты сейчас задохнёшься, – и была права. Пэт с трудом контролировала своё дыхание, жадно хватая ртом воздух. Она попыталась отвлечься, пересчитав все чёрные горошины на бутылочно-зелёном шарфе Андреа. Андреа напряглась и опустила свои короткие квадратные ногти с кожаного руля. Они были выкрашены в тот же вызывающий ярко-красный, что и ногти на светящейся вывеске. – Спроси меня, почему я привезла тебя сюда из доброты своего чёрного прогнившего сердца после того, как ты так отвратительно повела себя в кинотеатре? – Могу только предположить, что для того, чтобы убить меня и спрятать тело в каком-нибудь подозрительном месте, – слабо пошутила Пэт, не до конца уверенная, что это шутка. Андреа перевела на неё взгляд, в котором не было ни капли веселья. – Я почти открываю тебе свою душу, ты понимаешь? Потому что Джозефин, моя дорогая подруга, волнуется за тебя, а я, похоже, совсем не умею себя беречь. Не зазнавайся. Пэт приоткрыла рот, но так и не смогла придумать, что сказать, остроумное или нет. Андреа слегка поморщилась от отвращения. – Ты знаешь, что это за место? – К-квир бар, – запинаясь проговорила Пэт, с трудом произнося это слово. Её кожа была одновременно и горячей и ледяной. Это то, что кричали ей её родители, то, на что искоса смотрел полицейский. Она знала, что это отвратительно, что это позорное клеймо на всю жизнь, но у неё не было своего слова для себя, для таких, как она. Их слова оставляли на языке металлический привкус. – Это Стардаст Лаундж, – сказала Андреа. – Клуб моего мужа. Я почти каждый вечер играю здесь на пианино. – Я не понимаю, – глупо пролепетала Пэт. Её язык будто стал больше, а мозг потяжелел и совсем перестал работать. Самое худшее было то, что она всё понимала. Она действительно понимала. Но всё остальное совсем не имело смысла. – Я лесбиянка, – сказала Андреа всё тем же язвительным тоном. – Ты знаешь, что это так называется? Лицо Пэт вспыхнуло. Горошки, которые она продолжала пытаться считать, вдруг начали расплываться перед глазами. Она была такой крошечной, испорченной и глупой. Она не смогла издать ни звука. – В любом случае, называй себя как хочешь, – нетерпеливо произнесла Андреа. – Мой муж такой же. Это называется лавандовый брак – считай, мы прячемся у всех на виду. Мы друг другу не мешаем и можем любить того, кого сами выберем. Алан на самом деле замечательный. Он стал одним из моих самых лучших друзей, – она сделала паузу, предоставляя Пэт возможность сказать что-нибудь, но та продолжала в оцепенении молчать. Наконец Андреа вытащила ключи из замка зажигания и вздохнула. – Давай, пойдём. Нам внутрь. – Что мы там будем делать? – прошептала Пэт. Она ненавидела то, как звучит её страх. Андреа вышла из машины и с пренебрежением посмотрела на неё сверху вниз. – Ты что, думаешь, что я собираюсь лезть тебе под юбку? Ты будешь проходить прослушивание. Джо сказала, что у тебя чистый голосок. Я, конечно, в этом сомневаюсь, и вряд ли ты мне вообще подойдёшь, но пошли.