In Another Life You Were My Babe

Закончив с утренними делами, Пэт опустилась на кровать и заняла всю свою голову попытками решиться, до тех пор, пока у неё не зазвенело в ушах. В любом случае, ей надо было решиться. Объект своих сомнений она засунула под матрас сразу же после того, как Андреа Миллер высадила её у дома, и с тех пор так и не осмелилась на него взглянуть. Она даже не спросила Джо, о чём та вообще думала – почему она организовала этот не-обед с Андреа, знала ли, куда они на самом деле пошли, знала ли Джо вообще о Стардаст Лаундж и о том, на чём держится брак Миллеров, и если да, то чего Джо хотела этим добиться. Но потом появились Пит и её журнал – Пит со следами от поцелуев на губах, с лицом, сотканным из теней и света звёзд, с такими тёмными глубокими глазами, – Пит, которая тайком целует в окружении деревьев, безрассудно целует её в конце подъездной дорожки к дому Франклинов, целует её, целует её, целует её. Пэт вытащила из под матраса книгу Альфреда Кинси “Сексуальное поведение самки человека”. Там было больше восьмисот желтоватых страниц в кожаном переплёте толщиной с Библию; спать на ней было непросто, но куда ещё Пэт должна была деть такую книгу? В отчётах, которые по словам Энди, только-только были опубликованы, использовались слова, которых она никогда раньше не слышала, – медицинские термины, шокирующие термины. В отчётах говорилось о клиторе, наслаждении, нервных окончаниях и оргазме – о том, сколько времени нужно для достижения оргазма, о чём женщины думают во время оргазма, могут ли они доставить ли его сами себе, как они это делают, нравится ли им, когда их грудь трогают. В книге говорилось, что женщины испытывают такое же сильное влечение, как и мужчины, и получают такое же сильное удовольствие – даже больше, ведь взрыв, мощный бурлящий, цвета шампанского, который Кинси назвал оргазмом, может вспыхивать с бешеной скоростью, снова и снова, с головокружительным темпом. В книге говорилось, что женщин, у которых был секс до брака – а таких было много, – совсем об этом не жалели и не чувствовали себя испорченными из-за этого. Была целая глава, посвящённая гомосексуалам, где говорилось, что двадцать восемь процентов женщин испытывали гомосексуальные переживания и влечение. Двадцать восемь процентов! И половина из них воплотила это в реальность, испытав оргазм с другой женщиной, прямо так же, как хотела Пэт. Также было сказано, что женщины в основном вели гомосексуальный образ жизни не так долго, как мужчины; Пэт не знала, что это говорит о предпочтениях женщин, но похоже, это многое говорило об их свободе и о жизни, которую им позволено вести. Когда всё это было напечатано чёрными чернилами по белой бумаге, ещё и учёным, это казалось дверью в будущее, Розеттским камнем, с помощью можно расшифровать прошлое. Пэт читала и снова перечитывала слова, дрожащими пальцами обводила диаграммы. Её сердце колотилось гулко и бешено. Всё это время она была сломанной, бракованной, лишь сосудом для грехов? Или она была как все эти двадцать восемь процентов храбрых женщин, с которыми беседовал доктор Кинси? Она пропустила много страниц, но уже могла сказать, о чём были эти отчёты. В них говорилось, что женщины должны чувствовать себя хорошо, сами по себе, с мужчинами, друг с другом. И если она была создана такой – с естественным влечением, способной получать удовольствие, – и если это справедливо для каждого пола, то всё, что ей о ней говорили, было неверным. Если она может хотеть, получать и наслаждаться тем, что получает – её взгляд упал на маленький алмазный осколок, на помолвочное кольцо, привязывающее её к незнакомцу, – то с какой стати она должна себя останавливать? Как Бог мог такое пожелать? С чего бы ему создавать её такой, если— – Можно войти? Пэт вздрогнула от внезапно прозвучавшего голоса Джо. В панике она отбросила отчёты Кинси на маленький столик, который, на самом деле, был ближе к дверному проёму, в котором стояла Джо, то есть совсем не в том направлении. Джо тут же рассмеялась. Пэт, наверное, выглядела ужасно нелепо, застигнутая за непристойной книгой. Она почувствовала, как её щёки заливает ярко-красный горящий румянец. Слава богу, она сейчас читала не журнал Пит! И почему только она не закрыла дверь? – Если ты занята, я зайду попозже, – предложила Джо, от чего Пэт лишь раскраснелась ещё сильнее. Как унизительно было услышать такое от работодателя! – Нет, прошу, заходи, – почти любезно ответила она. – Я просто— миссис Миллер дала мне полистать кое-что— Взгляд Джо метнулся к отчётам, в худшем из возможных сценариев. Пэт вела себя как идиотка. Она резко встала и подошла к Джо, переградив ей вид на книгу. – Кстати, раз уж ты заговорила про Энди… – сказала Джо. Её голос звучал тепло, но не ощущался безопасно, учитывая то, что теперь было известно о Миллерах, и Пэт издала странный сдавленный звук в ответ. – Как прошла встреча? Я всю неделю ждала, пока ты расскажешь— Знаю, мне не стоит быть такой назойливой, но— что думаешь? Пэт была ошеломлена, чувствуя себя абсолютно глупо. На этот вопрос не было ни одного безопасного ответа. – Она— милее, чем я думала, – попыталась сказать она, хотя правдой это не было. Энди была ядовитее мухомора, и то, что она предложила Пэт, не было сделано из доброты. Джо снова рассмеялась, в этот раз в её смехе прозвучало неприличное нескрываемое веселье, и Пэт снова поразилась тому, какой красивой она может быть, какой непринуждённой и тёплой, какой подходящей для семейной жизни; такой, какой Пэт, с её характером, вряд ли сможет когда-нибудь стать. Джо, пожалуй, была первой взрослой женщиной, из всех, что встречала Пэт, которая выглядела счастливой. Может, кто-то нашёл счастье в прекрасном доме, в этом сонном маленьком райончике, с Марком и девочками, но Пэт нашла почти то же самое в этом лете, и её делали по-настоящему счастливой те моменты, когда она заливалась румянцем от смущения и украдкой делила немногочисленные порочные встречи с Пит. – Она предложила мне работу, – выпалила Пэт. Изначально она не собиралась рассказывать об этом, но ей очень хотелось доверять Джо, и, в любом случае, ей нужен был совет. Если она устроится на работу к Энди – на работу в квир-клуб, на работу, из-за которой её родители бы от неё отреклись, на работу, на которой её могут арестовать, на работу, из-за которой она может попасть в один из списков сенатора Маккарти, на работу, которая каждую ночь окунала бы её в тёмный туманный мир неоновых огней и запретной любви, – во многом, пути назад уже не будет. Она всё равно вышла бы замуж в конце лета? Или ушла бы в клуб к Энди и никогда бы больше не вернулась? Что из этого должно стать для неё искуплением? Джо восторженно захлопала в ладоши, не обращая внимания на смятение Пэт. Может она была инопланетянкой из далёких галактик или просто не знала правды о клубе Андреа, о её девушке и о её браке. – И? Думаешь, согласишься? Голос Пэт зазвучал тоньше, чем обычно. – Не думаю, что моему мужу понравилась бы эта работа, – ей казалось, будто она идёт по тонкому слою стекла. – У тебя пока нет мужа, – сказала Джо. Она смягчила свой внезапный порыв и добавила: – Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор. Пэт моргнула, как сова. Стекло под ней затрещало и застонало. Разве прямой и единственной обязанностью женщин было не выйти замуж, создать нуклеарную семью и своим смирением предотвратить полный крах общественного строя? В любом случае, Джо этим и занималась. Одно дело – говорить о колледже и откладывать замужество, другое дело – слышать от Энди, а теперь ещё и от Джо такие дикие, опасные и, что хуже всего, правильные предположения о ней. Будто бы всю её настоящую сущность заметно со стороны. Пэт так боялась и так надеялась, что они окажутся правы. – Какие глупости, – слабо и неубедительно возразила Пэт. – Разве всё уже не решено? – она подняла руку с кольцом, будто Джо могла понять все тонкости её ситуации по блеску крошечного камушка. И, может быть, Джо поняла, потому что она взяла руку Пэт в свою, прикрыв кольцо своими ухоженными пальцами. Её голос звучал твёрдо и настойчиво. – Тобой не решено. Ты безусловно можешь оставаться у нас столько, сколько тебе нужно; если проблема в деньгах, мы с Марком тебе поможем. Может кольцо не будет стоить дорого, но с него можно начать, а потом мы найдём квартиру, которую ты сможешь снимать на свою зарплату. Ты не обязана— Она вдруг замолчала. Пэт трясло, она чувствовала, как с каждым громким словом Джо дышать становится всё труднее. Это было уже слишком. Слишком, чтобы перестать притворяться, что её возможно вылечить, что она когда-нибудь сможет стать нормальной, вернуться домой. Об этом писал Кинси в своей книге, это, очевидно, Джо могла прочитать по её лицу, это сразу же поняла Пит, когда они впервые друг друга увидели. Некоторые люди сразу рождаются невезучими, несчастными, и все будто сразу знали, что Пэт – одна из них. Она прекрасно понимала своё место в мире когда тайно встречалась с Кэсс, когда продавалась незнакомцу. Теперь, из-за всех этих выборов, она была вся на нервах. – Ты не знаешь, почему мне приходится это делать, – попыталась сказать Пэт. Её голос звучал так надломлено, что она не была уверена, что Джо хорошо её расслышала. Разве она не хотела быть нормальной? Разве она не хотела такую счастливую жизнь, какую диктует ей общество? Но закрыв глаза, она увидела разоблачительный чёрный текст доктора Кинси, его диаграммы, чёрно-золотые глаза Пит, состоящие из звёздной пыли, её приоткрытые губы. Она не знала. Не знала. Джо опустила взгляд на свои руки. – Ну, подумай об этом. Я просто хочу помочь. Я— я всегда думала, что в этом мире безопаснее всего сливаться с толпой и быть такой же, как все остальные. Но, может быть, этот путь не правильный. Марк, например, так не считает. И он не хочет, чтобы наши дочки так считали. А теперь я смотрю на тебя, на то, как ты боишься добиваться собственного счастья, и мне так плевать, что подумают другие. – Что ты обо мне, по-твоему, знаешь? – прорычала Пэт. Её пальцы сжались в кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу. Она почувствовала, что потеряла контроль окончательно. – Просто скажи, Джо. Если думаешь, что что-то знаешь, просто скажи. Джо в растерянности открывала и закрывала рот. Уже позже Пэт не могла понять почему она сказала то, что сказала. Единственное, что она понимала, это то, что почувствовала себя загнанной в угол, будто Джо сдирала с неё слой за слоем, вырывая из ракушки, словно моллюска, заставляла её предстать перед ослепляющим разоблачительным светом. Перед её глазами были выражения лиц родителей, красно-синие вспышки полицейских огней, и она понимала, что если Джо тоже от неё отвернётся, ей будет совсем некуда идти. Какой-то животный инстинкт подсказал ей, куда ударить, как ранить Джо достаточно сильно, чтобы та отвлеклась, и у Пэт появилась возможность сбежать. Пэт открыла рот и слова полились, словно раскалённый свинец. – Кстати, раз уж мы об этом заговорили, не могла бы ты посвятить меня в то, кто такие Гоблы? И почему в телефонной книге указано, что они живут здесь? Лицо Джо побледнело, став белее одной из свежевыглаженных рубашек Марка, к которым она была так избирательна. Стекло под ногами Пэт разбилось, момент был упущен, а с ним остыло и всё тепло. Теперь они обе с головой окунулись в мир Пэт, пульсирующий опасностью и безнадёжным удушающим страхом. – Я просто хочу помочь, – снова прошептала Джо. Затем она вышла из комнаты Пэт, плотно закрыв за собой дверь. Но это не спасло: Пэт всё равно услышала, как та начала плакать.

*

Весь оставшийся день Джо с ней не разговаривала, и это ранило Пэт сильнее, чем та ожидала. Обычно они болтали всё время; Джо стала для Пэт ближе, чем кто либо другой. Всё то, что она никогда не посмела бы рассказать Джо, не казалось ей противоречием; перед кем она вообще может быть такой, какая она есть? (Она представила, как выходит из лужи сброшенной одежды, словно Венера Милосская, выходящая из моря, обнажённая с ног до головы, персиково-золотистая, как Мэрилин Монро в развороте журнала. Честная, не имеющая никаких секретов, никаких ограничений. Она представила Пит в другой жизни, где такие девушки, как они, могли бы быть вместе, могли бы не прятаться. На глаза Пэт навернулись слёзы, и она перестала фантазировать.) Они избегали разговоров избеганием друг друга в общем, никогда не заходя в комнату, если кто-то из них там уже был; Джо занималась делами на кухне, Пэт развлекала девочек. Стеклянные стены, прозрачное сердце мира Джо, им с этим помогали. Днём она заметила Джо во дворе. Та была вся опухшая и покрасневшая – то ли от слёз, то ли из-за беременности, – и с мрачным, до боли отчаянным видом курила сигарету. Пэт не знала даже, что в доме есть сигареты, иначе она бы точно попыталась стащить одну. Наконец Марк вернулся домой. Джо сразу бросилась к нему, а Пэт старалась держаться в стороне, присматривая за бегающей во дворе в полу-расстёгнутых сандалиях Руби, пока Зайда спала в своём манеже. Она не собиралась подслушивать, но их голоса доносились из открытого окна гостиной, которое было рядом с пластиковой песочницей Руби. Голос Джо был громким и дрожал так, будто она вот-вот снова расплачется. – Это ты ей рассказал? Марк, откуда она могла узнать? Расслышать голос Марка, низкий и спокойный, было тяжелее. Пэт разобрала только обрывки некоторых фраз. – Конечно нет… неужели всё будет настолько плохо, если… – Она сказала, что так написано в телефонной книжке. Но ты говорил, что укажешь фамилию Франклин, когда будешь устанавливать телефон! Кто ещё смотрит в телефонную книжку и задаёт вопросы? Когда Марк подошёл к окну, Пэт услышала: – Если честно, я думал, что ты откажешься от этой затеи, дорогая. Это немножко нелепо, тебе не кажется? Мы живём здесь уже два года, и я ни разу не слышал, чтоб об этом кто-нибудь говорил. А Руби растёт – как ты собираешься отдавать её в школу? Ты будешь менять её свидетельство о рождении и все наши имена? Пэт видела, как он провёл рукой по лицу, пытаясь открыть спичечный коробок. Она перевела взгляд на Руби в тот же момент, когда он поднял взгляд. Она слышала, как Джо плачет и понимала, что это полностью её вина. Их голоса стихли, удаляясь из гостиной, оставляя Пэт наедине с лепечущей малышкой и пустой тишиной. Всё выглядело таким идеальным, когда она только приехала, когда Джо обняла её в качестве приветствия и пригласила Пэт в их жизни. Она не могла понять, каким всё было сейчас. Она без особого энтузиазма помогала Руби выстраивать песочные башенки, гадая, разрешат ли ей ещё когда-нибудь это сделать. В конце концов, как только сумерки начали сгущаться, а вокруг них начали кружить насекомые, Руби закричала “Тревога! Жуки!”. Пэт не хотела возвращаться в дом, но не могли же они сидеть здесь всю ночь, тем более Руби правда была громкой. Она стряхнула с коленок и одежды девочки песок, порадовавшись тому, что снова позволила Руби визжать, кричать и пачкаться, и повела её к раздвижной стеклянной двери в задней части дома. – Сразу в ванну, Ру, хорошо? – сказала она. Но как только Руби добежала до двери, та тихо отворилась. – Папа! – воскликнула малышка. Марк взял её на руки, рассыпав песок по всей кухне, и встретился с Пэт взглядом. – Джо готова поговорить, – сказал он ей. – Она в нашей комнате. – Руби сейчас нужно принять ванну, – выпалила Пэт, холодея от страха. – Мне разве не— – Ванна может подождать, – сказал Марк. По его виду и тону голоса было понятно, что он не потерпит возражений. Пэт заходила в главную спальню всего пару раз. Шторы в ней были обычно задёрнуты, не пропуская свет и не выдавая секретов. Ей стало не по себе от вида баночек с кремами Джо, выставленных в линию на туалетном столике у зеркала, подвязок для носков Марка, висящих на дверце шкафа, большой аккуратной кровати, на которой они зачали своих детей. Это было похоже на вторжение в медвежью берлогу, в пропитанное запахом мускуса звериное логово, где женатые люди избавлялись от вежливости и притворства, где они сбрасывали с себя маски, обнажая своё истинное “я”. Святилище только для двоих. Пэт снова подумала о Венере Милосской, запутавшейся в своих собственных волосах, и о Мэрилин Монро, раскинувшейся на кроваво-красном океане шёлка. У Пэт нет такой комнаты, её личного уединённого уголка, и никогда не было. Она выросла, живя на заколоченном крыльце с сеткой вместо двери, потому что в доме-дробовике, который снимали её родители, была только одна нормальная спальня. Господи, где же ей теперь жить? Когда Джо её выгонит, ей придётся покупать билет на автобус до Цинциннати и умолять Якуба пустить её. Хотя было уже очень темно; наверно, Джо позволит ей остаться ещё на одну ночь. Она уже и так достаточно нервничала. Не стоило задумываться об этом сейчас. Джо свернулась калачиком на кровати, обеими руками обхватив живот, в котором уже почти пол года плавал её сын. Её лицо было красным и сморщившимся от слёз, она сама была похожа на новорождённого ребёнка. Её обычно аккуратные кудри растрепались и беспорядочно развевались под вентилятором на потолке. – Ну, полагаю, ты пришла, чтобы тоже на меня накричать, – внезапно сказала она. Её голос был хриплым и измученным. Она выглядела такой беззащитной, что Пэт поняла, что больше всего на свете ей сейчас хочется забраться рядом с ней на кровать, обнять её и заверить в самое уязвимое место между шеей и плечом, что всё в порядке. Она смотрела на Джо и видела только свою милую добросердечную подругу. Она осторожно присела на край кровати, опустив руку на прохладную лодыжку Джо. – С чего бы мне на тебя кричать? Джо фыркнула, и этот звук после стольких слёз был воистину неприятным. – Потому что я соврала тебе. Я всем врала. Пэт прикусила губу, вспомнив всё, что ей удалось услышать из окна гостиной, какие комментарии отпускал Марк, что говорила Джо о безопасности своих детей и о том, что Пэт лучше не привлекать к себе внимание. – Вы ведь не Франклины на самом деле, да? – предположила она. Джо молча кивнула, и её глаза наполнились слезами. Пэт погладила её по лодыжке, готовая ждать столько, сколько ей будет нужно. – В этом нет ничего страшного, что бы это ни было, – пробормотала она, даже не предполагая были ли её слова правдивы. Джо провела руками по глазам и скулам, вытерев слёзы, и, собираясь с духом, выдохнула. – По документам меня зовут Джозефин Гобл, и я еврейка. – И почему ты это скрываешь? – спросила Пэт. Джо тихо рассмеялась – первый отблеск облегчения, словно стон тонкого льда на поверхности пруда, предупреждающий, что что-то вот-вот произойдёт. – Ради всего святого, мы же не в бульварном романе. Я очень боялась переезжать в такое место, как Хиллхейвен. Во всём мире мой народ ограничивали в выборе места жительства, работы, покупок и веры веками. Во время войны… мой отец перестал носить кипу, а мама сняла Звезду Давида и спрятала все наши священные книги. Они были уверены, что рано или поздно, в Соединённых Штатах нас тоже начнут преследовать. Только здесь этим занимались японцы, не так ли? У Пэт никогда не было друзей евреев, но она знала много еврейских семей в родном городе. В её районе даже была синагога. Она понимала страх быть разоблачённой в разы лучше, чем любая белая девушка; но она не понимала, чего боится Джо. – Я просто не хотела, чтобы мы чем-то отличались от других, – продолжила Джо. – Я не хотела, чтобы у кого-то был повод сказать, что нам здесь не место, – она расковыривала свою кутикулу, стараясь не пересекаться взглядом с Пэт. – Прости, что врала тебе. Прости, что не смогла быть смелее ради своих девочек. Меня никогда не учили этого стыдиться. Поэтому— поэтому я не хочу, чтобы ты скрывала ото всех свою жизнь или притворялась кем-то, кем ты не являешься. Я, получается, такая ужасная лицемерка, да? И вот они вернулись туда, откуда начали, к той правде, из-за которой Пэт почувствовала себя загнанной в угол. Теперь она старалась быть такой же смелой, как Джо. – Как думаешь, кто я на самом деле? Глаза Джо широко раскрылись, будто расплавившись. Пэт изо всех сил пыталась не сравнивать этот взгляд, открытый и полный любви с тем, как на неё смотрела собственная мать. – О, милая, я не знаю, – нежно произнесла Джо. – Та, кто очень хочет дружить с мисс Паулой Вентц, несмотря ни на что. Та, кто пока не готова выходить замуж. И я хочу узнать, вот в чём смысл. Покажи мне, кто ты. Позволь мне помочь тебе быть той, кем ты хочешь. Тыльной стороной ладони Пэт вытерла внезапно выступившие на глазах слёзы. – Не думаю, что ты будешь в восторге, от того, кто я, – прошептала она. Не могла же быть она такой беспечной. Одно дело – сказать правду Пит; ей в принципе не пришлось говорить, за неё всё сказало её тело. Но сказать Джо, которая так переживает о том, что думают остальные… Джо протянула руку и обхватила ладонь Пэт. – Наверно глупо с моей стороны просить тебя доверять мне? После того, как я сама плохо справилась с тем, чтобы быть искренней. Пэт взглянула на руку Джо, почувствовав тупую боль в груди, и поняла, как же она устала от всего этого. Устала бояться. Послушно мириться с браком с незнакомцем, отказываться от всех своих мечт. И всё это в надежде, что мать хотя бы ещё раз посмотрит на неё так же, как сейчас на неё смотрит Джо. Возможно, быть несчастной в разы проще, чем быть смелой. Но Пэт не хотела идти по простому пути. Поэтому Пэт сжала руку Джо. – Я хочу работать у Энди, – в этот же момент решила она и призналась. – Там смены только по ночам и в выходные, так что весь день я могу быть у тебя, пока я нужна. И— можно я позову Пит на ужин в пятницу? Улыбка засияла на заплаканном лице Джо. – Конечно, – сказала она. Пэт любила её за то, что та ни секунды не сомневалась. – Друзьям всегда рады в Шаббат.

*

Её первая смена в Стардасте выпала на четверг. “В будни народу меньше, так что вряд-ли ты что-то испортишь” – сухо сказала ей Энди по телефону, когда она звонила, чтобы согласиться на предложение. Это была вечерняя смена, время ужина и коктейлей, и Джо настояла на том, чтобы подвезти её. Когда они приехали, Джо не стала ни на что пялиться: ни на неоновые вывески в закатно-оранжевых оттенках, ни на табличку с надписью “ДЛЯ ФЕЙ”, ни даже на троицу элегантно одетых людей неопределённого пола, которые заходили в главный вход, пока она парковалась. Пэт всё не могла понять, она просто ничего этого не замечала или целые дни торчала в Стардасте и общалась с гомосексуалами. Оба объяснения казались достаточно правдоподобными. – Ну, удачи, милая, – сказала Джо, встав прямо рядом с тёмной входной дверью. – Дай знать, в чём там все ходят. Мы можем сходить за покупками завтра. Во что все одеты внутри? Пэт вдруг представила Джо в расшитых блёстками туфлях на высоком каблуке, с боа из перьев и в мужском костюме. Она поправила подол своей чёрной юбки до колен, которую она одолжила у Джо, и которая была чуть более мала ей в бёдрах, чем хотелось бы. Её тёмно-синяя блузка была застёгнута чуть ли не до подбородка, чтобы грудь казалось как можно меньше, но даже так она всё ещё выглядела заметно большой. Энди сказала, что в первую смену она будет разносить еду с напитками и исполнит парочку песен. Нам же надо узнать, получается ли у тебя хоть что-то из этого, разве не так? Пэт уже заранее чувствовала как ей будет жарко и неловко. Она никогда раньше нигде не выступала, если не считать церковный хор в церкви, в которой служили её родители. Это значит, что люди будут на неё смотреть, а она ненавидела, когда на неё смотрели. – Давай, – подначивала Джо. – Разорви их всех там, – она перегнулась через переднее сиденье и открыла дверь Пэт. Теперь ей ничего не оставалось, кроме как выйти в прохладу наступающей ночи и наяву увидеть, на что она подписалась. Она подождала, пока две женщины в блузках и брюках зашли внутрь, и последовала за ними. Внутреннее оформление Стардаста – низкие потолки, куча липких столиков, заставленных стульями, барная стойка из тёмного мрамора, сцена с пианино и микрофонной стойкой, залитая светом синих прожекторов, огромный танцпол и внушительное множество тёмных незаметных уголков, – было едва узнаваемо. Когда они с Энди приезжали сюда на прошлой неделе, здесь было пусто и тихо, и освещение было тусклым, с фиолетовым оттенком. Теперь здесь куча танцующих людей, сигаретного дыма, приглушёных голосов и непристойного смеха, артист на сцене, бар, окружённый людьми в самых разных нарядах, официанты и бармены, кружащиеся в толпе, как пловцы-синхронисты на Олимпийских играх, – сегодня это был другой мир, полный серебра и блёсток, волшебства и жизни. Мрачный свет пустого закрытого клуба сменился насыщенным роскошным пурпурным, голубым, словно Балтийское море под летним солнцем, бархатным и мерцающим, как павлиньи перья. Она ошибалась, когда думала, что Стардаст Лаундж был постыдной тайной, местом, куда приходят только извращенцы и девианты, чтобы спрятаться. Клуб пульсировал ультрафиолетовым светом, ярким сиянием самопознания. Люди собирались здесь ради любви, отказывались извиняться, но с радостью вставали на колени. Она почувствовала, как что-то внутри неё шипит, пенится, льётся через край, словно в бокале с шампанским, и, возможно, уже полностью растворилась бы в этой счастливой ночи, если бы к ней не приблизился мужчина в едва застёгнутой белой рубашке и с шарфом с геометрическим принтом, обернутым вокруг шеи. На его голове был ободок с искусственным камнем, сияющим посередине, а веки отливали синим. Он вежливо взял Пэт за руку; не для того чтобы пожать, а чтобы оставить невесомый поцелуй на костяшках её пальцев. Она совсем не знала, что ей делать. – Ты, должно быть, новенькая девочка Энди, – сказал он, его голос звучал игриво и непринуждённо. – Я Алан. Её муж, – он приложил ладонь к губам и театрально громко прошептал, шевельнув бровями. – Пойдём, покажу тебе гримёрку, кексик, нам надо тебя переодеть. Пэт дотронулась пальцами до шеи, перебирая ткань своей скромной блузки; но возражать не стала. На лоферах Алана были золотые кисточки, которые болтались при ходьбе. По сравнению с яркими нарядами с глубокими вырезами, что были на всех остальных официантах, не говоря уже о мужчине в облегающем трико на сцене, она была одета, как монашка. Она последовала за мистером Миллером, решаясь надеть то, что он ей предложит. Как никак, это был только первый день её новой жизни. Гримёрка, хоть и была узкой, оказалась совсем не тесной. Ряд заставленных косметикой туалетных столиков граничил с бесконечно длинной вешалкой с одеждой. Ткани всех фактур, цветов, огромные куски тюля, шёлк, стекающий на пол, словно пролитое вино, обилие перьев, клубки чулок, пол под ногами был настолько усыпан блёстками, что хрустел: это была вселенная всевозможных “я”, стольких оттенков, драгоценных камней и люрекса, что каждый вечер можно было быть совершенно другой девушкой. Здесь было больше места, для неё и для каждой её частички, чем она могла представить. Алан вмиг поставил её на высокие неустойчивые туфли на шпильках, накрасил губы сияющей помадой цвета гуавы и нанёс на веки бриллиантовые тени. Она стояла посреди комнаты в нижнем белье, пытаясь прикрыть руками всё своё тело, а он расчёсывал её волосы до тех пор, пока кудри, которые она так старательно укладывала, не легли на плечи золотистыми волнами. Отчего-то она не чувствовала себя возмущённой или взволнованной. Муж Энди выбрал ей лиф, расшитый блёстками, и длинную юбку из светлого шифона. Она была почти разочарована его скромным выбором, пока не заметила, что юбка полностью просвечивает и при попадании на неё света были видны ноги Пэт, её чулки и жемчужно-атласные подвязки. Преображение было завершено, – Алан подвёл её к зеркалу на обратной стороне двери в гримёрку. Пэт оглянула своё отражение с ног до головы и была в шоке, не от того, как сильно она изменилась, а от того насколько знакомо это выглядело – будто это был человек, которого она улавливала краем глаза, когда смеялась на пассажирском сиденье машины, или проходила мимо витрины магазина, или отворачивалась от зеркала, чтобы поправить помаду. Будто это была та девушка, которую она знала всю жизнь, кем всегда могла быть, которую она старательно прятала под непослушной кожей. Эта девушка была соблазнительной, с широкими бёдрами и большой грудью, что грозила вывалиться из лифа, с ямочками на плечах и пухлыми розовыми губами, которые, казалось, были способны на немыслимые вещи. Она была красивой. У неё перехватило дыхание, когда она встретилась взглядом со своими блестящими глазами в отражении, что были на несколько оттенков голубее, чем обычно. Она вдруг почувствовала себя взрослой. – Я похожа на Добрую Волшебницу Глинду, – сказала она Алану, потому что, очевидно, он ждал какой-нибудь реакции на свою проделанную работу. Алан подмигнул ей в зеркале. – Покажи мне, что ты можешь быть плохой, кексик, и я одену тебя соответствующе. Теперь иди— я слышу, что твоя песня уже начинается. – Моя песня? – Ты пела Sway на прослушивании, разве нет? – Только потому что Энди заставила! – возразила она. – Я знаю только половину слов. – Тогда пой эту половину, – посоветовал Алан. Затем он вытолкнул её за дверь, где её уже ждал прожектор, чтобы проводить до сцены. Пэт зашла в клуб и стала кем-то другим.

*

Стардаст Лаундж был самым великолепным местом, где она когда-либо была. На сцене синие огни слепили ей глаза и отражались в блёстках на её веках, не позволяя разглядеть ни одного лица в зале. Из-за тесного лифа, сдавливающего её грудную клетку, она пела совершенно искренне, её голос звучал глубже и более хрипло чем тогда, когда она пела в церкви, словно трепещущая, пойманная в тиски голубка. Она помнила больше слов, чем думала, и позже ещё пару раз за вечер возвращалась на сцену, чтобы исполнить ещё две песни. В перерывах между выступлениями она разносила по столам коктейли и закуски, и, как бы она не старалась не замечать, глаза многих посетителей были прикованы к ней. Она не позволяла себе пялиться, но была уверена, что видела столики, за которыми мужчины держались за руки, столики, за которыми женщины целовали друг друга в щёки и не пытались это скрывать, а пары на танцполе были намного разнообразнее чем “парень-девушка-парень-девушка”. Она даже представить себе не могла, что такое место существует: оазис посреди пустыни, за пределами которого мир кажется пустым миражом. Такие люди, как она, существуют, здесь и по всему свету. Любовь, которая теплится у неё внутри возможна. Даже лучше, чем просто возможна – прекрасна. Она не чувствовала ног после целого вечера, проведённого на каблуках, казалось, будто всё время она левитировала над полом, летала по клубу на ангельских крыльях, без какой либо потребности касаться земли. Это было реальнее чем сон, лучше, чем фантазия. Последний звонок прозвенел слишком рано. Пока другие официанты расставляли стулья и протирали столы, её позвали в кабинет Энди. Впервые за весь вечер в своём облегающем серебристом костюме она чувствовала себя неловко. В своём кабинете, Энди была одета так, будто была дома, её волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, а на носу сидели очки, и она карандашом делала пометки в бухгалтерской книжке. Пэт сжалась от ощущения просвечивающей ткани, облегающей её ноги, словно пытаясь хоть как-нибудь прикрыть их. Это всё ещё было самое красивое, что она когда либо носила, даже когда Энди впилась в неё взглядом. – Ты сегодня хорошо справилась, – сказала ей Энди, выглядывая из-под очков с толстыми линзами. – Алан был очарован твоим голосом. Как у тебя с пианино? – Я знаю парочку гимнов, – сказала Пэт. – У нас дома не было пианино, только в церкви. Меня никогда не учили играть, – это прозвучало, словно извинение. Она чувствовала, как её тело превращается в желеобразную массу, дрожащую и в холодном поту. Всё то, что этим вечером делало её красивой, смелой и свободной, грозилось вот-вот растаять. Размышляя о чём-то, Энди поджала ярко-алые губы. – Что ж, теперь начнут. Можешь приходить по воскресеньям после обеда. Как насчёт того, чтобы разучить с Аланом танец? Её мир менялся быстрее, чем она за ним успевала. Она вспомнила Джинджер Роджерс, которая танцевала до тех пор, пока ноги в узких туфлях не начинали кровоточить, мерцание бахромы, на одежде танцующих шимми девушках, которых она видела сегодня на сцене с мужем Энди, страстный латиноамериканский номер, который он исполнял с другим мужчиной, о медленных и плавных движениях девушки в мужском костюме, на которой, с каждым покачиванием, становилось всё меньше одежды, пока она не осталась в трёх предметах женского нижнего белья, которые на ней были. – Я не очень хочу танцевать, – пискнула Пэт. Энди сделала пометку в своей книге и кивнула. – Хорошо. Приходи в субботу, и мы с тобой пробежимся по меню перед сменой. Ты должна знать разницу между мартини и джин-физом, если хочешь быть хорошей официанткой. Какое-то время Пэт колебалась, хоть от Энди и хотелось поскорее сбежать. – Эм, миссис Миллер? – Энди, – резко поправила Энди. Она взглянула на Пэт поверх своих очков. Её лицо было невозмутимым, а брови – нахмуренными. – Я просто хотела— сказать спасибо, – выпалила Пэт. Её горло сжало от неожиданных эмоций. – Всё это— Ты даёшь мне шанс на собственную жизнь, и я— – Тише, – перебила Энди, теперь её голос звучал мягче. – Каждый этого заслуживает. Я предлагаю это настолько часто, насколько могу, – она указала карандашом на дверь. – А теперь иди переоденься, хорошо? Я обещала Джо докинуть тебя до дома, и я не собираюсь ждать, пока ты пытаешься расстегнуть свою молнию. Давай-давай. Не прошло и часа, как Пэт вернулась домой, прокрадываясь в тёмный спящий дом с каким-то непонятным огоньком, что пылал в её груди с силой лесного пожара. Она рухнула на кровать, вымотанная и вся перемазанная в серебристых блёстках, с хриплым от смеха и дыма голосом. Она улыбнулась в потолок, глядя на острый, словно специально заточенный, лунный месяц, который выглядывал из её окна. Теперь всё возможно, подумала она. Когда она проснулась спустя несколько часов от звуков возни Зайды, она притронулась пальцами к своим щекам. На них остались сияющие блестящие следы, и она не смогла сдержать смех. Это было явным доказательством, что всё произошло не во сне.