In Another Life You Were My Babe

Пит понимала, почему она нервничает, и дело было в том, что после ужина ей предстоит оказаться с Пэт наедине за закрытыми дверями. Она не понимала, почему так нервничают Франклины. Всё время, пока она сидела на краю дивана с жёсткой обивкой, Джо порхала вокруг неё, словно разноцветный жук, треща крыльями и угощая её закусками. Её муж Марк старался поддержать разговор больше, чем любой другой мужчина, которого Пит видела в подобных ситуациях. Он определённо прилагал больше усилий, чем муж Хилари или их собственный отец. Она всё ждала, что они начнут расспрашивать её о ней самой, о её перспективах на будущее, что они завуалированно будут интересоваться её психическим здоровьем, но Франклины, похоже, просто хотели, чтобы она чувствовала себя как дома. Когда Пэт наконец зашла в гостиную, на ней было облегающее платье в цвет шампанского с широким блестящим поясом. С ним идеально смотрелись длинные золотые серьги-сеточки. На её щеках гулял розовый румянец, а волосы были аккуратно уложены гладкими золотистыми волнами. Одной рукой она держала младенца, а за вторую держалась малышка постарше. Пит рассмеялась в чистом восхищении при виде неё, одетой будто на красную дорожку и окружённой детьми. Пэт тут же покраснела. – Мне кажется, я немного переборщила с помадой, – сказала она, опустив голову. – Нет, всё идеально, – ответила Пит слишком быстро и слишком эмоционально, чем следовало бы. Мистер Франклин приподнял брови, а миссис Франклин подхватила ребёнка из рук Пэт. – А разве нет? – проворковала она, разглаживая складку на бедре Пэт, оставшуюся после малышки. Пэт отмахнулась от неё, возразив: “Тебе нельзя её носить!” Джо похлопала по округлившемуся животу и подмигнула, а затем позволила мужу, который уже подошёл к ним, забрать ребёнка из её рук. Это всё было так по-домашнему, они втроём брали на себя заботу о детях по очереди, будто семья; а ведь Пэт приехала только недель пять назад. Пит не знала, удавалось ли ей когда-нибудь установить с кем-то такую же связь, которую она видела перед собой. В этот момент Пит осознала, что у неё есть два варианта: она может быть собой и с головой утонуть в меланхолии или может вести себя так, будто она здесь своя, и подстроиться под их непринуждённость и теплоту. Доктор Голдман хотел бы, чтобы она выбрала второй вариант, подумала она; а муж её сестры хотел бы, чтоб она выбрала первый, чтобы она вела себя нестабильно, чтобы показала себя той, кого надо держать в гостевой спальне и не выпускать в общество. Поэтому она похлопала по дивану рядом с собой, приглашая Пэт сесть к ней. Она изобразила улыбку, яркую и сияющую, словно бижутерия. Она посмеялась над шуткой мистера Франклина и, к своему удивлению, сделала это без капли фальши. Миссис Франклин – Джо – вложила ей в руку стакан Коллинз, полный шипучего коктейля, и она без каких либо вопросов сделала глоток, оставив на краешке след свой бледной помады. Прежде чем она успела опомниться, подошло время ужина. У неё было всего мгновение, чтобы сесть рядом с Пэт; во всей этой суматохе они едва успели обменяться парой слов. Старшая девочка, Руби, упорно настаивала на том, чтобы сесть рядом с ней, а она лишь удивилась, что Франклины ей это позволили. – Наверное, ты думаешь, что нам стоит быть строже, – сказала ей Джо, очарованная своей непокорной малышкой, словно извиняясь. – Нет, совсем нет, – сказала Пит, и в её голосе прозвучала боль. Но вряд ли ей стоило рассказывать о своём воспитании практически незнакомым людям, так что она занялась раскладыванием столовых приборов, стараясь не смотреть никому в глаза. Пэт, сидевшая напротив, легонько пнула её под столом. Пит резко подняла взгляд и заметила, что Пэт улыбается. Белые зубы, ярко-красные губы и это платье цвета шампанского. У Пит перехватило дыхание. Джо стояла во главе стола, окружённая россыпью непослушных кудряшек, и теребила руки. – Сегодня…– начала она и замолчала. Марк одобряюще кивнул ей. – Сегодня канун Шаббата. Это важная традиция для нашей семьи, и в последнее время мы её не соблюдали. Для нас большая честь, что ты присоединилась к нам, Пит. – Меня никогда никуда не приглашали на ужин, – выпалила Пит, в попытке выразить свою благодарность. – За всё время, что я здесь. Так что это для меня большая честь. Спасибо, что приняли меня. Ещё один момент, ещё одна возможность поддеть её, задать назойливый вопрос; но никто не стал этого делать. Вместо этого Джо зажгла свечи, стоящие посередине стола, шепча что-то похоже на молитву, пока Марк разливал красное вино по четырём бокалам. Джо сделала всего несколько глотков. По тому, как Пэт внимательно за ними следила, Пит поняла, что это не обычный пятничный ужин. Помимо вина, на столе были хала, мусс из морепродуктов, ячменный суп и, наконец, жареный цыплёнок, поданный с тёмным салатом. Пэт время от времени задевала её голень, но звездой вечера, несомненно, стала маленькая Руби, у которой было своё мнение абсолютно обо всём, и которой было обязательно нужно, чтобы мир о нём узнал. – Почему бы вам, девочки, не посидеть в гостиной, пока мы укладываем этих маленьких монстров спать? – спросила Джо, когда все закончили ужинать. – Я позову на десерт. – Вообще, я хотела показать Пит свою комнату, – сказала Пэт, будто это было самое обычное дело, будто в этом нет совсем ничего особенного, будто от этих слов у Пит не пробежали мурашки по всему телу. – Тогда позову громче, – улыбнулась Джо, и на этом всё и закончилось. Внутри Пит что-то шипящее и фосфорно яркое тут же забурлило от волнения, она могла лишь идти по коридору за кремовым облаком платья Пэт в её спальню. Комната Пэт была крошечной, немногим больше чулана. Кровать занимала почти всю площадь; смутившись, Пит отвела взгляд, лишь бы смотреть куда-нибудь в другую сторону. Она провела рукой по ярким обоям с геометрическим узором, похожим на серебристо-бирюзовые веера. – Когда ты уедешь, это скорее всего будет детской комнатой, – сказала она. Это было не то, о чём она хотела поговорить. Она украдкой взглянула на кровать Пэт, и сердце глухо забилось у неё в ушах, каждую частичку её тела пробила дрожь. – Наверное, – рассеянно согласилась Пэт. Забыв про своё изящное платье, она с размаху свалилась на покрывало и начала искать что-то между матрасом и стеной. – Мне надо тебе рассказать так много всего, я даже не знаю, с чего начать, – она достала толстую книгу с простенькой обложкой и положила её себе на колени. – Садись сюда. Взгляд Пит в панике метнулся к стулу у стола, будто это был единственный правильный вариант, куда можно было сесть. Пэт лишь по глазам прочитала её мысли и рассмеялась. Она взяла Пит за руку и потянула её на кровать. Пит не могла даже посмотреть ей в глаза, но села рядом, чувствуя, как её тело обдало жаром. Они были так близко, в маленькой комнате за закрытой дверью, вместе сидели на кровати, где Пэт спала, с пронзающими, словно электрический ток, воспоминаниями об их поцелуях. Был ли это экстаз или агония, Пит слишком нервничала, чтобы понять, что именно. Здесь было слишком светло, слишком много попадающих прямо в окно лучей солнца. – Раньше мы целовались только в темноте, – выпалила она. Пэт склонила голову вбок, на её лице отразилось недоумение. – Думаю, я всего один раз в общем целовалась с кем-то при свете, – задумчиво произнесла она. Её голос звучал осторожно: ни одна из них не понимала, о чём говорит Пит и что она чувствует, – Мы можем потренироваться. Привыкнуть к этому. Но в этом и была причина, разве нет? Смогут ли они когда-нибудь к этому привыкнуть? Или, если они друг друга выберут, их будут окружать только тени и страх? Пит прикусила нижнюю губу, слизывая помаду. Её сердце бешено колотилось. Игривость на лице Пэт рассеялась. Она положила руку на колено Пит, чувствуя тепло её кожи сквозь ткань колготок. – Я просто хотела поговорить, – сказала она. – Будет лучше, если я открою дверь? Пит молча покачала головой. Господи, как же трудно было подбирать слова. Она видела, что Пэт неправильно понимает её молчание, но всё ещё не могла выдавить ни слова. Пэт собиралась встать, чтобы приоткрыть дверь, но рука Пит метнулась вперёд и схватила её за запястье, которое лежало у неё на колене. Пэт взглянула на свою руку и больше не пыталась вставать. – Я нашла работу, – сказала ей Пэт. Пит не понравилась нотка неуверенности в мелодичном голосе Пэт. Она чувствовала, как ей становиться всё труднее и труднее дышать, – в самом чудесном месте. Оно называется Стардаст Лаундж и это для людей, как— ну— как я. Я всегда очень этого боялась, но там никто не боится, смотри — это не всё, там много таких людей, как мы, – Пэт листала толстую брошюру, пытаясь показать её Пит, но она перебирала страницы слишком быстро, чтобы там можно было что-то прочитать. – Видишь? Если есть ещё кто-то— это правда путь. Это может быть будущим, не в смысле, что муж – это будущее, а в смысле, что оно может расти и развиваться. Джо сказала, что если я накоплю немного денег, они помогут мне снять квартиру, собственную квартиру. Ты понимаешь? Пит была – комната вдруг поплыла перед глазами, – в ужасе. Лямки бюстгальтера вдруг начали слишком сильно впиваться в её кожу. Она почувствовала себя чужой в этом мире. Это было небезопасно. Другой мужчина причинит ей боль. Её семья никогда не отпустит её. Она задыхалась. Они снова упекут её в больницу. Если они узнают— если они узнают о Стардаст Лаундж— о Пэт— они ранят и Пэт тоже. Пит разрушит все её мечты. Любить девушку – худшее, что с ней когда либо случалось. Может в этот раз госпитализации будет недостаточно; может в этот раз понадобится шоковая терапия. Она не могла— она не— – Пит. Пит. Дыши, – голос Пэт был подобен золотому мёду, единственным неподвижным очертанием в хаосе дрожащего мира. Пит почувствовала, как он проходит сквозь её сердце, словно струящийся золотой аккорд, поток, соединяющий доброту и розовый свет Пэт с её задыхающимся серым призраком, её губы приоткрылись. Она вдохнула. Она выдохнула. Она повторила это снова. Постепенно, бегающие перед глазами точки, похожие на звёзды, начали складываться в цельное изображение. Сквозь размытый взгляд прояснилась комната Пэт, дом Франклинов, девушка в нелепом платье, стоящая перед ней на коленях, побледневшая и с ярко-красными губами. – Ты меня слышишь? – сложились в слова движения этих губ. – Да, – услышала она свой голос. – Я здесь. Губы изогнулись в улыбке. – Хорошо, – произнесла Пэт. – Я тоже здесь. Никто никогда просто не сидел с Пит и не дышал, даже доктор Голдман, поэтому она удивилась, когда у Пэт не закончилось терпение ни через три минуты, не через пять и не через десять. Пэт просто стояла на коленях у её ног, смотрела ей в глаза и дышала, задавая медленный темп, чтобы Пит могла подстроиться. Вдох за вдохом, и Пит начала успокаиваться. Покалывание в конечностях утихло, шампанское перестало шипеть. Её сердце замедлилось и перестало стучать где-то в горе. Одна за другой, её мышцы начали расслабляться. Она почувствовала себя в безопасности. Переполненная странным спокойствием, она наклонилась и поцеловала Пэт в губы. Неудержимая благодарность переросла в желание. Она скользнула языком по губам Пэт, с бессмысленной настойчивостью углубляя поцелуй, крепко обнимая её за плечи и раздвигая ноги, чтобы притянуть Пэт ближе. Юбка Пит задралась выше колен, когда Пэт прижалась к ней всем телом, заполняя пространство, оставшееся между ними, и начала целовать её ещё крепче, запустив пальцы в волосы Пит. Тогда, в роще под покровом темноты, они тоже целовались долго, но не так. Пит никогда не испытывала ничего подобного. Резкая, требовательная пульсация между ног, прилив влаги. Её голос прозвучал хрипло, похоже на скулёж. Он раньше никогда так не звучал. Пэт прижалась ярко накрашенными губами к шее Пит, целуя, облизывая, наслаждаясь таким звучанием её голоса. – Подожди, что-то не так, – прошептала Пит. – Мне кажется— Мне нужно— Рука Пэт вдруг прижалась к её колготкам, к её нижнему белью, к месту, где заканчивались ноги Пит. Её бёдра дёрнулись и с её губ снова сорвался тот звук, но в этот раз громче. Её юбка окончательно задралась, открывая неприличный вид, и она почувствовала, что её бёдра снова двигаются, прижимаясь к ладони Пэт, в мольбе. Она ждала, что ей вот-вот станет стыдно и неловко; но её нервным окончаниям было не до этого. Она чувствовала только Пэт. – Я уже чувствую, как ты намокла, – прошептала Пэт, пристально глядя на неё снизу вверх, с искусанными губами, размазанной помадой и широкими чёрными зрачками. Это было самое прекрасное зрелище, которое Пит когда-либо видела. – Намокла? – одна половина Пит подсказывала, что ей стоило бы смущённо отпрянуть; вторая половина взяла верх, заставив её потереться о ладонь Пэт. – Прости, прости, я— – Нет, это хорошо. Так должно быть, – сказала Пэт. Её голос был похож на рычание. – Твоему телу нужны прикосновения. Пит захныкала. – Зачем они ему нужны? – услышала она свой голос. Пальцы Пэт заскользили вверх и вниз по той части её тела, к которой она никогда не осмеливалась прикасаться, по той части, откуда мужчины брали то, что им было нужно, по той части, которую наказывал Бог, по той части, которая причиняет боль. Бёдра Пит двигались в такт пальцам Пэт. Это было не больно, но она была в отчаянии. Пэт растянула опухшие, вымазанные в помаде губы в улыбке и тихо рассмеялась, обнажив жемчужно-белый проблеск зубов. – Затем, что это приятно, – сказала она. – Я бы хотела тебе показать. Горячее, тугое, переполняющее ощущение, что шло от пальцев Пэт, занимало почти все крупицы внимания Пит. Но ей всегда было тяжело подавить природное любопытство. – Но женщинам ведь больно от этого, – сказала она, с трудом успевая дышать. – Только мужчинам приятно. Пальцы Пэт замедлились и изо рта Пит вырвался ещё один стон. Ткань её колготок и трусиков уже промокла насквозь. – Где тебе это сказали, в школе? – спросила Пэт. Пит с трудом собрала мысли в кучу и вернулась к тому напрягающему постыдному уроку. – Нам говорили, что это как с цветами. Ну там, пыльца, пестики, тычинки. Из обращённой к ней улыбки Пэт сквозила неприкрытая жадность. – Ну, на цветок это правда чуть-чуть похоже, – согласилась Пэт. – Здесь лепестки, – она обвела контур пульсирующей кожи, – а здесь жемчужина, – она надавила на самую суть желания Пит, заставив всё её тело содрогнуться. Пэт начала мягкими круговыми движениями поглаживать жемчужину. Пит подумала, что все врачи были не правы, ни один из них; вот что значит сойти с ума. – Хочешь попробовать сама? – спросила Пэт. Пит хотела весь мир. – Да, – выдохнула она. Пэт направила руку Пит ей между ног, туда, где совсем недавно была её собственная, подвела пальцы к влажному теплу, и Пит уже не нужны были инструкции; она понимала, как доставить себе удовольствие, понимала, что ей было нужно и что она должна делать. Её пальцы нащупали жемчужину, пока Пэт целовала аккуратные красные бантики на швах её колготок, а бёдра задвигались сами собой. В этот же момент разум Пит оказался далеко за пределами Солнечной системы, из неё хлынуло наслаждение. Пэт одной рукой поймала её запрокинутый подбородок и поцеловала её, чтобы закрепить восторг, слетающий с языка Пит. Всё её тело разом обмякло, словно расплавившись. Вместе, подумала Пит, они попали в рай. К моменту, как дрожь в её конечностях поутихла, Пит удалось затащить Пэт на кровать, и теперь они обе лежали, свесив ноги с узкого матраса. Она крепко сжимала ладонь Пэт в своей и по очереди расцеловывала каждую подушечку её пальцев. – Можно я сделаю это с тобой? – спросила Пит. – Надеюсь когда-нибудь, – рассмеялась Пэт. – Но не сегодня, не думаю, что у нас есть на это время. Джо уже скоро нас позовёт. – У меня колготки… – Испачкались, да. Можешь снять и оставить здесь. И… если хочешь, можешь одолжить… нижнее бельё. Сначала Пит уставилась на Пэт с недоверием, но затем расхохоталась. – После того, как ты сделала со мной это, ты стесняешься говорить слово ‘трусы’? – она была в восторге от лица Пэт, залившимся густым румянцем. Пит приподнялась на локте и спросила: – А есть ещё что-то, что могут делать две женщины? – Есть, – ответила Пэт. – В отчётах Кинси есть целый раздел про это. И он более скандальный, чем этот ваш Playboy. Там диаграммы. При мысли о журнале от жемчужины по всему телу Пит пробежала одинокая трепетная волна. Теперь, когда она знала, что это за чувство, она понимала, что уже испытывала его раньше. – Тогда я обязательно внимательно его прочитаю, – пообещала она. В её улыбке проблеснули зубы. – Я никогда раньше не делала чего-то подобного. Радужка глаз Пэт была на несколько тонов темнее и переполнена озорством. – Получается, мне повезло, – она потянулась, чтобы оставить поцелуй у Пит на шее, под подбородком, что, конечно, размазало помаду ещё сильнее. Когда она отстранилась, Пит поймала её губы своими и поцеловала по-настоящему. Они прижались лбом ко лбу, и она серьёзно произнесла: – Нет, правда. Доктор— тот мужчина, который— я имею в виду, он сделал мне больно. Я не думала, что это может быть не больно. Поэтому спасибо. Пэт моргнула, и её ресницы на миг вспыхнули золотом. – Тебе тоже спасибо. Если бы не ты, я, наверное, всё ещё собиралась бы выйти замуж. – О, ты и так выйдешь замуж, – сказала Пит, совсем не задумываясь о сказанных словах, но услышав в них обещание. – Я коротко подстригусь, надену синие джинсы, – она поцеловала Пэт в веко, в хрупкую и тонкую золотистую кожу, – и мы скажем всем, что я твой муж, – продолжила она, прижимаясь губами ко второму веку. Пэт часто заморгала, и Пит моргнула в ответ. – Я буду очень хорошим мужем. Голос Пэт прозвучал еле слышно, когда она повторила: – Ну как же мне повезло. Переживания Пит испарились – возможно были выжжены волнами удовольствия, которое они с Пэт чувствовали вместе. Она знала, что это правильно, что всё это по-настоящему. Она знала это лучше, чем знала как её зовут. В кои-то веки, в этом мире не было ни одной причины волноваться, которая могла бы её зацепить и поглотить с головой. В этот раз она была уверена. Когда они вышли из комнаты Пэт, скомкав испачканные колготки Пит под подушкой и смыв помаду в ванной в коридоре, в доме было тихо и темно. На обеденном столе расположились два блюдца с клубничным пирогом Джо, свечи, стоявшие рядом, отбрасывали на них тусклый свет. Джо оставила записку: Кофе на кухне. Не хотела вас отвлекать. Целую Они ели тихо, в тёплом блёклом свете, и клубничная сладость таяла на их уже и так сладких языках. Каждый взгляд был наполнен смыслом. На щеке Пэт осталась глазурь, и Пит, с абсолютно серьёзным видом, вытерла её. Все их границы растворились, размываясь в что-то совсем незаметное и не имеющее значения; счастье искрилось и бурлило, словно римская свеча. Ей казалось, что всё внутри неё сейчас вспенится и выльется наружу, и тогда между ней и Пэт больше не будет ничего, ни общества, ни колготок, ни даже кожи; они сольются и станут единым целым. – Я хочу сходить в Стардаст вместе с тобой, – сказала Пэт, когда они прощались уже у двери дома Франклинов. – Мне надо показать тебе, что это такое. – Я тоже очень хочу, – сказала Пит. Она сказала это, несмотря на то, что Стардаст, мир за его дверями, о котором Пэт рассказывала, пугал её. Она сказала это, потому что он пугал её. Она сказала это, потому что не собиралась упускать свой шанс только из-за страха. Она сказала это, потому что с Пэт она может быть смелой. Ей правда нужно было идти – она ужасно опаздывала, – но она всё никак не могла отпустить руку Пэт. Она была нежной и тёплой, словно воробушек в её ладони. К моменту, когда она наконец отцепилась от Пэт, расцеловав её на прощание и высказав, насколько же она не хочет расставаться, она задержалась слишком надолго, дольше, чем когда-либо осмеливалась. Но поцелуи Пэт принесли удачу: в кои-то веки она никого не разбудила. Она проскользнула в свою комнату и заперла за собой дверь. Очарование вечера ютилось под её кожей ещё долго, окутывая её и никогда не позволяя о нём забыть.

*

В День Независимости Пит была в белом. Это странно ощущалось, словно она поймала тень себя из прошлого. На барбекю в Хиллхейвене четвёртого июля она была не впервые. В прошлом году она тоже тут была – ей разрешили покинуть больницу на один день, если она будет находиться под опекой члена семьи. Опека, так они это называли. Естественно, Хилари не позволили расписаться в бухгалтерской книге. Женщинам не полагалось брать на себя такую ответственность. Расписался Эд, своими толстыми пальцами цвета вяленой ветчины, перепачканными в чернилах. Имя Эда было в разрешении, в лицензии на владение ею. Всего на один день и на одну ночь: а потом заведение заберёт её обратно, сожмёт и задушит её ещё сильнее. Как и большинство подобных ему мужчин, Эд всерьёз относился к временно выданным ему привилегиям. Точнее он пользовался всеми возможностями, как только подворачивался удобный момент. В прошлом году барбекю у соседей прошло, как в тумане. В большинстве своём, это было из-за таблеток, которые она добросовестно продолжала пить, как подобает хорошей послушной девочке. Но в этом всём было что-то шумное и нереальное: выжженная солнцем трава, отливающая зелёным и жёлтым, пронзительные крики детей на ослепляюще-стальных игровых площадках, жар нещадного солнца. Дамы с пышными причёсками и яркими юбками, развевающимися у их лодыжек, в гольфах с кружевными оборками. С помадой тех же оттенков, что и медленно тающее желе на столах для пикника, липкое и непристойное. Пит тогда не накрасилась; Эд сказал, что это неподобающе. Он затянул бант у неё за спиной на одном из платьев Хилари, задержав ладони на её бёдрах и сверкнув в зеркале угольно-чёрными глазами. – Совсем как леди, – сказал он, довольный собой. – Никто ничего и не подумает. Только ты, я и твоя сестра будем знать правду, – он хлопнул её по заднице и оставил стоять там, прилипшую, как муха к клею, к своему отражению в зеркале, к своей ежедневной дозе. Прошло много времени, прежде чем Пит смогла заставить свои конечности пошевелиться. В тот вечер она пошла с Хилари и её мужем на барбекю, а ветер трепал её волосы, словно одуванчиковый пух. Они сами только-только переехали, и между Хилари и всеми соседями ещё пролегала большая пропасть. Тем временем Эд со стаканом пива в руке без труда влился в компанию мужчин, чьи выглядывающие из под рубашек поло толстые розовые шеи становились всё краснее от солнечных ожогов. Пит представили всем дамам, чьи лица уже давно слились в одно плывущее пятно из алых губ и ярких тканей платьев. Никто из них не чувствовал себя в безопасности, но тогда в безопасности не чувствовал себя вообще никто. В больнице было тихо, прохладно и светло. За её пределами припекало знойное солнце, обжигая плечи; пот стекал по её рёбрам под жёстким платьем; женская болтовня и жужжание мух сливались воедино. Все их движения и звуки голосов перестали быть чем-то различимым. Красные, белые и синие скатерти мелькали перед глазами. Арбуз блестел на одноразовых тарелках. Дети и женщины были одеты в конфетно-яркие цвета, липкие и сахарные, и Пит знала, что они растают и исчезнут под летним дождём. Мужчины, тем временем, оставались крепкими заметными фигурами, одетыми в красное, синее, чёрное и серое. Когда Пит почувствовала, что ноги её больше не держат, она опустилась на одну из скамеек для пикника, заворожённая разнообразием и обилием еды, стоящей перед ней на столе, совсем не как на обеде в больнице. От жары кружилась голова, а еда плыла перед глазами яркими разводами, будто таяла, растворялась и размягчалась, словно на картинах Сальвадора Дали. Ей казалось, что вся еда гниёт прямо у неё перед глазами. Дали был испанским художником, книгу с чьими картинами она купила себе пару лет назад на зарплату, полученную на её первой и единственной работе. Изображения были захватывающими, пугающими, но прекрасными, невозможными и болезненными. Она перерисовывала их наброски в свой альбом для рисования, проводя пальцами по их чётким линиям. Ей нравилось то, как он видит мир, обнажённым, ужасным, но не шатким. Она бы нарисовала так же этот стол для пикника, еду на нём и людей, которые её ели. Ужасно, но прекрасно. Невероятно и болезненно. Одновременно лучше и хуже, чем в реальности. Как и многие другие её книги, картины Дали у неё отобрали – они не подходили юной леди и могли навредить её хрупкому психическому здоровью. Неудивительно, – сказал доктор, расхаживая по спальне Пит и указывая на материалы, которые могут навредить, от которых надо избавиться. Её тёмнокожая мать соглашалась с ним, отчитывала Пит и складывала все запрещённые вещи из её комнаты в коробку, собираясь выкинуть. Неудивительно. Каждый раз, когда он это говорил, каждый раз, когда это слово слетало с его блестящих розовых, словно два слизняка, губ, Пит чувствовала, как исчезала и растворялась, пока не превратилась в лёгкий дымок, витающий в воздухе посреди комнаты. Она сжималась и тлела, словно сигарета доктора, которую он всё подносил ко рту. Чуть позже он направит её к другому парню, симпатичному молодому психиатру с полуночными глазами, который однажды прошепчет ей на ухо: – «Все уже знают, что ты натворила, ты никогда больше не сможешь стать чистой, если только не позволишь мне тебе помочь», – Пит ничего не творила, даже не позволила руке одного парня скользнуть выше по её ноге, но никто ей не верил. Бобби Мэй распустил по школе слух о том, что переспал с ней на заднем сиденье своей машины. Мальчики свистели ей вслед в коридорах, а девочки отворачивались, пряча свои усмешки. И это заставило другого парня их возраста подумать, что он сможет сделать это в действительности. Её мать была так зла на неё, она была в ярости, будто бы порванные чулки и размазанная помада говорили сами за себя, и теперь она была грязной и испорченной. «Ты потеряла единственное, что у тебя было и что имело хоть какое-то значение, теперь ни один приличный мужчина не женится на тебе. Я выгоню тебя, если окажется, что ты ещё и беременна, ты понимаешь меня, Паула? У тебя нет будущего». Пит рыдала два дня подряд, в истерике, до тех пор, пока не начала задыхаться и просто обессиленно кричать. И тогда пришли врачи. Тогда она познакомилась с доктором Дарианом, и в те тошнотворные часы, проведённые в его кабинете, её жизнь и тело перестали ей принадлежать. Она правда хотела, чтобы её вылечили, послушно делала всё, что он велел, всё таки он был врачом, но уже совсем скоро она перестала хотеть жить. И её на самом деле выгнали и отправили в больницу. У неё правда не было никакого будущего. В тот первый День Независимости Хилари нашла её под столом для пикника, её ногти впивались в плечи настолько глубоко, что все её руки оказались измазанными в крови. Трупный запах барбекю душил её; яркий свет, громкие звуки и куча людей вокруг после долгих месяцев больничных тишины и уединения кружились перед глазами, словно в калейдоскопе. Это было слишком; она едва могла дышать. Хилари отвела её домой, уложила в кровать с прохладным компрессом и дала ей дополнительную дозу таблеток. И при этом она смогла не говорить вслух о том, как разочарована. Затем Хилари вернулась на пикник, и в тот знойный, одурманенный лекарствами день некому было охранять Пит у двери её комнаты. Прогонять Эда. Точно знать, что он, грубый и волосатый, тут вообще был, и что между её ног что-то происходило. Она проснулась от грохота фейерверков, вся в поту, но с ощущением, что лихорадка уже прошла. Оглушающие взрывы, что были похожи на те, которые раздавались за границей, когда на её отца падали снаряды, не пугали её и не действовали ей на нервы. Наоборот, она чувствовала себя более здравомыслящей, чем когда либо, что само по себе уже было безумием. Она сидела на кровати и смотрела в маленькое окошечко в гостевой спальне Хилари, словно женщина на корабле, выглядывающая в иллюминатор. Море сверкало лунным светом, в небе взрывались бомбы. Каждый взрыв, сотрясавший небеса и нарушавший ночную тишину, каждая космическая звёздная вспышка, которую невозможно было отрицать – всё это пронзало её тело насквозь. Словно созвездие, прибитое гвоздями к бархату неба. Каждое из них избавляло её от мерзости того, что с ней сделали. Каждое из них укрепляло её решительность. Она снова станет собой. Она снова обретёт свою свободу и независимость. Она слишком устала жить в мужском мире. Она была небесным существом, сотканным из снов и звёздной пыли. Не чистой и не грязной, а космической. Обладающей собственным светом и ценностью, которые никто не мог у неё отобрать. После этой ночи она перестала пить таблетки, пряча их в полой металлической ножке больничной койки. Она начала придумывать свой план. Так или иначе, она собиралась обрести свободу. Сегодня, спустя год, на ней не было платья сестры. На ней было её собственное, длиной до колен и расшитое крепом, белое, с жёстким воротником-лодочкой и полупрозрачными рукавами, заканчивающимися где-то чуть ниже локтя. Это платье ей подарили на восемнадцатый день рождения, и она должна была пойти в нём на выпускной в старшей школе, на котором в итоге так и не появилась. Надеть его сегодня было лучшим решением; она не могла дождаться, когда Пэт её в нём увидит Пэт. Они пришли пораньше, в руках Хилари была запотевшая стеклянная миска с картофельным салатом. Ткань её платья стала тоньше от влаги и облепила изгиб её живота; Пит почти видела в нём ребёнка, спящего, словно жемчужина на морском дне. Есть ли у него уже ресницы? А ногти? Или он пока всё ещё лишь плод воображения? Поддавшись внезапному и непривычному порыву нежности, она обняла сестру за плечи. Хилари сначала тихо испуганно вскрикнула, а потом расслабленно положила голову Пит на плечо. На мгновение они оказались в безопасных объятиях, в их мирке на двоих. Затем подошёл Эд и обнял их обеих своими крепкими руками, прижимая к себе. Хилари весело и игриво взвизгнула, а мир Пит сжался до размеров булавки, оставшись без кислорода. От Эда несло потом. Другие мужчины были одеты хорошо, в выглаженные оксфордские рубашки и с подтяжками, кто-то был в струящихся льняных костюмах, кто-то в костюмах в игривую полоску, в шляпах канотье и брюках с манжетами. На Эде были футболка и синие джинсы, плотно облегающие бёдра и ягодицы. Пит заметила, что на Хилари направлено слишком много завистливых взглядов девочек помладше. Эда Морелли с зачёсанными назад волосами и резким запахом одеколона считали красивым. Теперь Пит не понимала, почему все так думают, хотя знала, что сама какое-то время считала его симпатичным. Это было всё равно, что вертеть в пальцах свою хрупкую одномерную бумажную фигурку и бояться порезаться. Сквозь эту тонкую версию себя проникал свет. Она больше не была той девочкой. Словно в подтверждение её мыслей, через несколько мгновений появилась Пэт – маленькая фигурка на вершине холма. Пит, стоявшая у его подножия, рядом с детской площадкой и грилями с раскалёнными углями, помахала ей. В воздухе витал горелый привкус, и Патриция Стамф была прекрасна в своих тёмно-синих брюках на высокой талии и с пуговицами на бёдрах и лёгкой кремовой блузке с бантиками на шее и рукавах. Пальцы Пит дрожали в предвкушении прикосновения к этим пуговицам и бантикам, этих едва заметных жестов, от которых ткань будет соскальзывать с кожи Пэт, словно по волшебству. За ней показались Франклины, а затем Руби почти кубарем скатилась с холма, будто крошечный ураган. В этот раз Пит не говорила себе нет. Она подбежала к подножию холма и заключила Пэт в объятия. Пэт рассмеялась, это был голос, который легко мог заменить Пит еду и воду, и сжала её на один драгоценный волнительный момент, прежде чем отпустить. В объятиях Пит она была живой и счастливой, тёплой, как солнечный луч, и мягкой, как бархат. Пит могла бы вечно просто стоять, смотреть на эту женщину и улыбаться как идиотка, но она всё ещё помнила об осуждающих взглядах домохозяек, собравшихся на пикник. Она повернулась к миссис Франклин и тоже обняла её. Мистер Франклин, державший на руках малышку Зайду, слегка помахал ей, и она с улыбкой кивнула, чтобы ответить на приветствие. Пэт взяла Пит за одну руку, Руби – за другую. Руби повела их в сторону других детей, которые развлекались у стола для пикника, заваленные игрушками: ведёрком с наполненными водой шариками, Плэй До и куклами, скакалками и бенгальскими огнями. Миссис Мерсер сидела, расправив юбку на траве, и наблюдала за играми своих многочисленных отпрысков. – Замечательно выглядишь, – сказала ей Пэт, её голос был тихим, только для Пит. Пит знала, что словом замечательно нельзя было передать и малую часть того, кем они были. Её кожа была горячей и расслабленной, как будто всё было возможно. Если она когда-то была готова распрощаться со своей жизнью, проглотив все таблетки разом, была готова отправиться в больницу, чтобы её там уничтожили, выйти за любого мужчину, на которого ей укажут и уничтожить его тоже, то она должна была быть готова рискнуть чем угодно, чтобы по-настоящему жить. И она поняла, что готова. – Хей, давай сбежим? – сказала Пит, наклонившись к уху Пэт. – Я хочу показать так много всего. Как только Пэт убедилась, что Руби было весело, она позволила Пит себя увести. Недалеко от всех, в тени старых деревьев, увитых зелёным неумолимым виргинским плющом, Пит привела её к маленькому ручью. Они сняли обувь и пошли по воде, навстречу лёгкому течению, охлаждая ноги в грязи и камнях. Укрыться от солнца было приятно, даже учитывая то, что рядом с Пэт всегда становилось жарче. Чувствуя себя в безопасности, вдали от посторонних глаз, они переплели пальцы между собой и шли, раскачивая крепко сжатые между ними руки. – Ты сегодня какая-то другая, – сказала ей Пэт, наблюдая за ней краем глаза. – Дерзкая что-ли. Как тогда, когда мы познакомились. – Это раньше началось, – ответила Пит, покачав головой. Пот стекал по её шее, от воспоминания о том моменте она вздрогнула, как и в тот день в прошлом году. – Я будто… вообще не боюсь ничего. Не потому, что меня ничего не пугает, а потому, что какой вообще смысл бояться? Всё равно что-то произойдёт. И сегодня я чувствую себя достаточно смелой, чтобы жить. Пит указала на сверкающие сквозь проблески между деревьями окна задних частей домов, ту тонкую линию, разделяющую дозволенную дикость и ухоженные газоны. – Все сейчас на пикнике, – сказала она Пэт. – И все оставили задние двери открытыми. Выбирай любой дом, какой хочешь. Мы можем залезть внутрь и поиграть в семью. Взгляд Пэт стал более настороженным. Она еле заметно покачала головой. – Не просто дерзкая, – она задумалась, пытаясь подобрать нужное слово. – Может сокрушительная? Тебе будто вообще всё равно, что с тобой будет. Пит почувствовала, как яркий свет внутри неё начал угасать. – Ты могла просто, – слова давались с трудом, – сказать, что не хочешь. – Я хочу остаться с тобой наедине в доме больше всего на свете, – Пэт заглянула ей в глаза. Её взгляд был таким же прохладным, голубым и далёким, как летнее небо. – Даже не сомневайся. – Но ты не хочешь быть сокрушительной со мной, – Пит надула губы, зная, что так они выглядят красивее. После сопротивления Пэт, она поняла, что обязательно должна выиграть. – Не хочешь найти со мной какой-нибудь хороший пустой дом с какой-нибудь хорошей пустой кроватью и научить меня всему, что знаешь. Блеск в глазах Пэт. То, как она склонила голову. Медленная застенчивая улыбка. – Опять это слово хочешь. Слушай, Пит, мне кажется, ты права. Если я— если у меня действительно получится, то— ну, как насчёт квартиры с двумя спальнями? Нелепое предложение сбило Пит с толку. – Я уверена, тебе очень понравится, – наигранно чопорно произнесла она. – Просторно. Всё шло не так, как она хотела, и чувства были не те, что она хотела чувствовать. Ей хотелось начать всё с самого начала, у подножия холма, с того момента, когда она только увидела Пэт, и объяснить ей, что значит личная свобода Пит в День Независимости. Пэт рассмеялась, остановилась в ручье и притянула Пит к себе для нежного аккуратного поцелуя. – Ты меня не слушаешь, – пробормотала она прямо в губы Пит. Везде, где их тела соприкасались, было солнечно и ярко; вода, струящаяся вокруг их ног, казалась далёкой и холодной. – Мы могли бы жить там вместе. Если хочешь. Мы можем жить в своём собственном доме, а не просто притворяться. От предложения, прозвучавшего словно удар сердца, звон упавшей на пол булавки, по плечам Пит пробежали мурашки, пронзая этой возможностью её душу и тело. Из всего, о чём она когда либо мечтала, место, которое бы принадлежало только ей, никогда не входило в этот список. Что она тогда вообще понимает в свободе? Если всем, что она могла представить, был просто новый тип клетки? Она взглянула на Пэт так, будто она была самым прекрасным существом на свете. Пит верила, что так оно и было. Она поцеловала Пэт снова, не делая ни шага из ручья. Варианты будущего раскручивались перед ней, словно галактики, но они были ей не нужны, больше не нужны. Она была уверена, как никогда: она выбирает этот. – Моя сестра беременна, – выпалила она, прислонившись лбом ко лбу Пэт. Правда срывалась с её языка, вылетая как попало. – Никто не должен знать. Я— её муж Эд— Ребёнок может родиться слишком тёмным, и— тогда он меня вообще не отпустит. Терпеливо Пэт распутывала клубок перепутавшихся слов. – Поздравляю, если всё в порядке, – сказала она после недолгой паузы. – А что там с Эдом? И Пит рассказала ей всё.