In Another Life You Were My Babe

Это было не каким-то решением Пэт, а лишь чередой небольших уступок. И с каждым разом это становилось всё более реальным, если смотреть в упор, но она не смотрела. В её подсознании всё ещё хранились незаданные ей вопросы, чтобы она могла продолжать жить так, будто ничего никогда не менялось. Что это будет значить для твоих родителей, собираешься ли ты рассказать им всё, что это будет значить для Якуба, расскажешь ли ты ему, что будет, если тебя арестуют, что будет, если все узнают, что случится, когда твой жених через восемь недель приедет за тобой на поезде и заберёт тебя на твою свадьбу в Цинциннати, ты собираешься смириться с этим, как всегда, ты снова собираешься быть хорошей девочкой, ты собираешься стать Патрицией Лис, женой и матерью, а не поздно ли уже меняться, не поздно ли оставаться прежней, или ты уже стала кем-то другим? Её мать позвонила ей как-то раз, в конце июня, и они разговаривали ни о чём. Пэт старалась говорить обычно, искренне, и вряд ли у неё хорошо получалось; к счастью её мать понятия не имела, как звучит её искренность, и ничего не заметила. Якуб звонил по выходным, был вежливым и звучал, как человек, из которого выйдет хороший внимательный муж. Иногда в трубке было слышно крики его ребёнка (Его дочери. Её звали Баша. Пэт хотела бы никогда об этом не знать.) Она работала в Стардасте три смены в неделю, учила меню напитков, пробовала новые песни. Алан каждый раз перед её уходом начал подкладывать ей в сумку некоторые элементы костюмов: тиару с искусственными бриллиантами, расшитый блёстками пеньюар с глубоким вырезом, свободную кожаную куртку, тёмную, словно у эскортницы, помаду. “Варианты,” – шептал он ей на ухо. – “Для каждой тебя, которой ты хочешь быть, найдётся подходящий образ.” И на прошлой неделе у неё был первый в жизни урок фортепиано с Энди. Пока неумелые пальцы Пэт пытались воспроизвести пару церковных аккордов, которые она знала, Мередит, устроившись на диване, болтала и время от времени приносила им напитки. Этим утром она три раза подряд забыла надеть кольцо. Оно впивалось в кожу ещё сильнее, чем раньше, её пальцы опухли от июльской жары, от тайн, от счастья. Она не решала его не носить, она вообще ничего не решала. Но время от времени, в некоторые моменты ей удавалось взглянуть на себя в упор. В моменты, когда реальность подступала ближе, чем когда-либо, и она сбивалась с пути её отрицания, рассеиваясь, словно облака, сгорающие под солнцем. Скоро будет негде прятаться. При каждой мысли об этом по её коже пробегали мурашки. Она говорила себе, что скорее взволнована, чем напугана. Итак, её рука без кольца, в руке Пит, и всё происходит в реальном мире, настолько реальном, насколько может быть в туманный июльский день. Она пошла за другой девушкой, шлёпая ногами по воде, пока Пит не вытянула её на поросший травой холм и не раздвинула ветки, открывая вид на подстриженный зелёный газон, каменный внутренний дворик и раздвижные стеклянные двери на заднем дворе дома Пит. – Зайдём на минутку? – спросила Пит. – Хилари и Эд ещё очень долго не вернутся. Там будем только мы, – она знала, что перед ухмылкой, мелькающей на её лице, невозможно устоять, что никто не скажет ей нет в третий раз. – Только на минутку, – сказала Пэт, и она была уверена, что Пит услышала “всё, что захочешь”. Так же, как она радовалась громкости и своенравности Руби, Пэт испытывала странную острую радость от самонадеянности Пит, её уверенности, от того, что она прошла бы несколько километров, чтобы получить хотя бы сантиметр Пэт. Пока Пит вела её по тёмному прохладному дому, Пэт изо всех сил старалась всё запомнить. В конце концов, она никогда не была за пределами гостиной. В комнатах стояла непривычная тишина, так не похожая на ту, что царила в доме Джо; эти стены были пропитаны запахом свежевыстиранного белья и ладана, пустыми контурами, в которых Пит жила и тем, что она теперь знала о муже Хилари. А затем они вошли в спальню Пит, которая была в разы больше, чем любая комната, которую Пэт когда-либо называла своей, шокирующую и удушающе-лиловую, будто все покрывала, шторы и краска на стенах были сплошным бесконечным сливовым морем. – Да тут утонуть можно! – рассмеялась она. Пит упала на кровать, белая и яркая, словно звезда, раскинув руки и ноги в разные стороны, и уставилась в потолок. – И не говори. Глядя на неё, растрёпанную и взъерошенную, с задранной юбкой и золотистыми в свете солнечных лучей скулами, Пэт копалась в себе, пытаясь выискать рану обиды на Кэсс. Теперь это было похоже на эхо: золотой свет в комнате другой девушки, мягкие руки и ноги, раскинутые на кровати, блаженное одиночество на пару украденных мгновений. Но она не нашла даже синяка. Каким-то образом её разбитое сердце перестало казаться ей настолько значимым. С Якубом, со Стардастом, с Джо и Энди, с ужинами в Шаббат, с безымянным пальцем без кольца, со всем, что произошло и может произойти дальше – по сравнению с этим Кэсс не значила для неё ничего. Кэсс была её первым поцелуем, первым глотком джина, первым разом, когда она увидела себя в зеркале, и какая-то крошечная часть её души будет любить Кэсс вечно. Но по большей части она никогда не любила Кэсс, по большей части она открывала в себе что-то новое, только формировалась и раскрывалась. Была цветком, что только-только начинает распускаться. Пит перевернулась и свесилась с кровати. Она пошарила рукой между матрасом и золотистым металлическим каркасом кровати и вернулась с горстью белых маленьких крупинок. Пэт сначала не поняла, на что смотрит – это были жемчужины, пуговицы или зубы? – Это мой запасной план на всякий случай, – сказала Пит, глядя на горсть с блаженным выражением лица. Каждая маленькая кнопочка была похожа на мел и разделена линией пополам – таблетки, наконец поняла Пэт. – Люминал, – сказала Пит, поглаживая продолговатую таблетку. Потом ткнула ногтём в плоскую. – Респерин, – она посмотрела на Пэт сквозь густые ресницы. – Что зовётся белладонной, зовись она иначе, усыпляет так же, – нараспев произнесла она. В её голосе звучало веселье, которого Пэт не понимала. Какая-то часть её тревожного безрассудного света вернулась. От Пит исходило гудящее сияние, она излучала опасный свет, будто бы запросто могла оказаться ядром атомной бомбы, центром смертоносной реакции, которая вот-вот начнётся. Пэт не знала, что конкретно можно сделать с горстью таблеток; её семья была слишком бедной, чтобы позволить себе хотя бы обновить краску на стенах, купить позолоченные накладки на мебель или игрушечный набор для уборки, но прекрасно понимала, что такие лекарства ни к чему хорошему не приводят, только ещё больше всё разрушают. – Люминал – это то же самое, что инъекции, – объяснила Пит. – От него ты спишь, спишь, а потом ещё спишь. Они это называют лечением. Респерин должен смягчать симптомы и успокаивать, и от него не хочется спать. Как думаешь, его дают коровам, когда их ведут на убой? Или после него мясо жёсткое? – Такое нельзя принимать, – выпалила Пэт. Она боролась с настойчивым желанием оттолкнуть руку Пит и разбросать все таблетки по полу, словно звёзды по небосклону. Пит удивлённо моргнула – Я должна их принимать, милая, – сказала она. – Но я берегу их на чёрный день. – Пит, если выпить всё это за раз… ты ведь умрёшь? – возразила Пэт. Пит рассмеялась, так лениво и непринуждённо, что Пэт сбила с толку серьёзность её предложения. – Или Эд, – сказала она. – Я предполагала, что от этого умрёт Эд. Пэт открыла рот. И закрыла его снова. В принципе, она вообще-то была против убийств. Против войны и бессмысленных человеческих смертей. Ей казалось, что большинство людей были против этого. Но с другой стороны… есть такое чувство, как гнев, а есть такое чувство, как ярость. После того, как Пэт стояла в ручье полчаса назад, после того, как Пит рассказала ей, что, как ей кажется, делал Эд, что Эд продолжал угрожать, намекать и выворачивать дверную ручку, чтобы попытаться. Что если молодых женщин нельзя просто взять и купить, продать, обменять и поменять на что-то, как фунты плоти? Что если у них тоже есть власть? Что если с горстью таблеток, платьем, расшитым блёстками и микрофоном они смогут изменить свой мир? Она взглянула на свою руку, на палец без кольца, и у неё перехватило дыхание. Пит опустилась на колени рядом с кроватью, возвращая таблетки туда, откуда взяла, где втайне хранила их. – Иногда я подкидываю одну ему в пиво по вечерам, – сказала она Пэт. – Не настолько часто, чтобы у него выработалась толерантность. Я просто… я просто хочу нас защитить. Если я не могу жить в этом мире без лекарств, которые меня контролируют, то я не понимаю, почему он может. Пэт пересекла комнату, села на колени рядом с Пит и взяла ту за руки. Их колени соприкоснулись, и она почувствовала жёсткий ворс ковра голенями. – Это хорошо, что ты, если что-то случится, знаешь, что делать, – сказала Пэт, и сказала искренне. У неё не было плана для непредвиденных ситуаций, и где она теперь: лишённая будущего, ставшая невестой по переписке, которую отправят, как груз, в Цинциннати, где мужчина и ребёнок смогут привязать её к себе, словно тень Питера Пэна, пришитая к его ступням. – Что будет с твоей сестрой без него? Пит зажмурилась от ярких лучей послеполуденного солнца, скачущих по фиолетовых стенах её спальни. – Он нужен Хилари, – сказала она, словно ей было очень трудно в этом признаваться. – Но если ребёнок родится не белым. Тогда… тогда мы все будем свободны. Тогда в ручье, Пит рассказала и об этом тоже: о том, что они прячутся у всех на виду, что её мать живёт в Чикаго и крайне редко приезжает, о том, что её темнокожих бабушку с дедушкой со стороны матери не пригласили на свадьбу Хилари, что Эд, каким-то образом, совсем не догадывается об их происхождении. Пит была уверена в том, что Эд не знал, хотя бы потому, что если бы знал, то точно пользовался бы этим ради личной выгоды; таким он был человеком. Тогда, признавшись в этом, она лишь застенчиво взглянула в глаза Пэт, будто это могло изменить её отношение к ней, как будто это меняло почти всё. У Пэт не было слов, у неё не было красноречия Пит, но она была готова на всё запретное с этой девушкой, с радостью и навечно. На самом деле, ей не терпелось начать. – Я, конечно, не хочу указывать тебе, что делать, – пообещала Пэт, сжимая руки Пит, с обкусанными ногтями и горсточкой мелких птичьих косточек. – Но мы можем для начала сбежать вместе? В этот раз улыбка Пит была узнаваемой, она возвращала их в общую реальность, в маленький мир, созданный только для них двоих. Она поцеловала Пэт в щёку, затем в уголок губ, потом в губы. Этому поцелую было позволено длиться, сколько захочется, быть медленным и нежным, не спрятанным. – Так быстро, насколько сможем, дорогая, – прошептала она. Её голос остался бархатом на коже Пэт.

*

Они вернулись на пикник слегка растрёпанные, со слегка размазанным макияжем и со слегка затёкшими челюстями и коленями и лишь с небольшим покалыванием между ног. Солнце, липкое и неторопливое, опускалось к земле всё ближе и ближе, размывая огоньки светлячков на горизонте. Сумерки не спешили наступать, время то ускорялось, то замедлялось, противоположно нетерпеливым детям, загорелым на солнце и ждущим фейерверков. Пэт и Пит бродили между столов, выбирая закуски и лениво пробуя их прямо на ходу, попивая пунш и избегая нелюбимых соседей. Энди с Аланом тоже там были, и Пэт впервые обратила внимание на то, что, хоть все и обменивались с ними любезностями, никто не подходил к ним слишком близко. А другие дети предпочитали играть с кем-угодно, кроме Руби, и приглашали её в свои игры, только когда никого кроме неё уже не оставалось. Был ли занавес, тончайший слой ткани только между Пэт, Пит и остальными? Или у каждого был свой занавес, полупрозрачная пелена тайн, сквозь которую они пытались жить? Как минимум, один ответ у неё был: в Стардасте было полно тюля, сигаретного дыма, что собирался в фиолетово-серые облака, целые километры органзы, но занавесов между людьми не было. Несмотря на все костюмы, лак для волос, перья и макияж, лаундж был первым воистину настоящим местом, где она когда-либо была. Барьер был лишь между людьми внутри и миром за пределами клуба, и Пэт очень хотелось, чтобы его тоже убрали, сожгли, словно утренний туман, чтобы все смогли по-настоящему увидеть друг друга. И сколько тогда страха, ненависти и отвращения это переживут? Если они все предстанут друг перед другом такими, какими их создал Бог и описал доктор Кинси? Рука Пит, сжимающая её собственную, вырвала Пэт из своих мыслей, словно пуповина, связывающая её с пикником в зелёной-зелёной хиллхейвенской долине. На другой стороне лужайки Энди махала им рукой, позволяя золотым браслетам соскользнуть по её руке до самого локтя. На мгновение она стала похожа на Клеопатру в лучах заходящего солнца, с угловатым профилем, высеченным на древней могиле. Она сидела на шезлонге в джинсовых шортах, её длинные стройные ноги заканчивались босыми ступнями, которые она положила Алану на колени. Её волосы были уложены в идеальные локоны, а поверх них повязана лента из муслина с таким же звёздным принтом, как на её блузке. Пэт никогда не видела её такой и всё никак не могла подобрать для этого правильное описание: расслабленная, счастливая, не пугающая. Когда они подошли ближе, Энди весело улыбалась, и Пэт сразу же нашла подходящее слово: пьяная. Пэт постоянно видела, как Энди пила, но никогда не видела её пьяной. Никогда не видела её со стаканом в руке, в котором кубики льда отливали янтарём и липкостью, словно холодный чай, с раскрасневшимся лицом, сморщенным от смеха, растаявшей в своём кресле, обнажившей километры кожи – ну, она была почти похожа на обычную женщину, а не на соседскую валькирию, с которой лучше не шутить, какой её знала Пэт. – Идите сюда, девочки, садитесь с нами! – настаивала она. Пэт хотела подойти, но с каждым её шагом Пит шла всё медленнее, отставая от неё, пока Пэт не остановилась рядом с креслом Алана, а Пит не осталась почти тенью за её спиной. Алан передал ей банку Шлитц, и ей ничего не оставалось, кроме как взять её. В её детстве банки из-под пива везде были запрещены; война, начавшаяся ещё до того, как она себя помнила, поглотила всё: мужчин, деньги, металл. Теперь, держа её в своей руке, она могла думать только о том, что горлышко было похоже на гранату, на газовый баллончик, на снаряд. Её ладонь стала мокрой от капелек влаги на банке, от которой пахло мужским дыханием, будто это было воплощением насилия. Энди протянула: – Алан, смотри, с ней ещё одна. Ширли Темпл и мисс Торазин. Разве не самая милая парочка на свете? Алан наклонился к Пэт, чтобы рассмотреть девушку за её спиной. Ей, наверное, стоило отпустить руку Пит на слове парочка, но Пит даже не дрогнула, она вздрогнула на слове Торазин. Пэт впервые услышала его час или два назад, это было одно из тех кристаллически химических названий, о которых Пит рассказывала ей в спальне. Разжиженная панацея в шприце, которая превращает непокорных девушек в тех, кем вы хотите их видеть. – Ну нет, она не Джейн Рассел, – задумчиво произнес Алан. – Худая, как бродячая кошка, и напуганнее раза в два. Но я уверен, она отлично смотрелась бы в блёстках, – его рука потянулась к лицу Пэт, задерживаясь на прядях волос. – И ты права насчёт Ширли, как я раньше это не заметил. Милая, может подстрижёмся? Давай я сделаю из тебя звезду кабаре. Пэт отшатнулась от его руки, но на этом всё её сопротивление закончилось. Её лицо пылало, но кровь стыла в жилах. Тем временем Энди улыбалась, довольная своей сообразительностью, и чувствовала себя настолько комфортно во всей этой лавандовой шараде, что они с Аланом могли себе позволить забыть об опасности. – Язык проглотила? – спросил Алан, давя глупую пьяную улыбку. Может и проглотила, потому что что-то явно было не так: мир казался скользким и ненадёжным, её коленки всё ещё подрагивали, а тело горело от прикосновений и поцелуев Пит, королевы и покровительницы её тайного мира, выставленного у всех на виду в окружении тех же недалёких людей из пригорода, что и создавали вокруг неё клетку. Энди прищурила и без того проницательные глаза. – Когда вы двое придёте? – спросила она, указывая на Пэт и девушку за ней. Слова Энди звучали невнятно, словно путались в помаде прежде чем соскользнуть с языка. – Моя Мередит только о вас и болтает. Пэт не смогла понять, Энди говорила про клуб или про вечер с картами, на который Мередит их пригласила в кинотеатре. И то, и другое казалось слишком опасным, чтобы говорить об этом здесь, посреди кишащей людьми полянки, где явно где-то ошивается сенатор Маккарти. Она не доверяла никому, кроме себя, во всём, что касается её и Пит безопасности. Алан наклонился к Энди и протянул ей небольшую пиалку с креветочным коктейлем. Пэт не могла отвести взгляд от её пальцев, с обычно безупречным маникюром, пачкающихся в лёгком красном соусе в попытке нащупать креветки. Она выпалила первое, что пришло ей в голову. – О, а Мередит будет на пикнике? Было бы круто с ней увидеться. Взгляд Энди пронзил её насквозь. Пэт уже начала привыкать к тому, какой устрашающей была эта женщина, и к тому, что надо иметь достаточно смелости, чтобы пересечь эту царственную дистанцию, что она держала между собой и всеми остальными, но это не избавило её от ощущения, что её проткнули насквозь, словно креветку, которую Энди только что вытащила из коктейльного соуса. Они обе прекрасно помнили, что она виделась с Мередит буквально прошлым вечером – Мередит, будучи студенткой косметологом, часто делала Пэт причёску и макияж на сменах в клубе. Пэт даже не могла предположить, где живёт Мередит: где-то дома у Энди, спрятавшись, словно раскладывающаяся кровать? В квартире для незамужних женщин, одна из которых, как надеялась Пэт, могла бы стать домом для неё и Пит? Прямо в Стардасте, в образе девушки, а не в её теле, оживающей по ночам и невозможной при дневном свете? – Давай в пятницу, – сказала Энди. Хвостик креветки под её белыми зубами хрустнул, словно жук. – В четыре. Вы придёте, обе – вы всё равно не нужны Джо по пятницам, разве это не один из её особых дней? Так что вы согласитесь. Пэт не могла понять, что из этого было угрозой, а что – солидарностью, ни в своих словах, ни в словах Энди. Ей казалось, что она стоит посреди дома Джо, окружённая стеклянными стенами, и каждый, кто захочет, может подробно её рассмотреть. Ей надо было сказать что-то правильное. Энди слизала капельку коктейльного соуса с запястья, в этот же момент в руку Пэт впились ногти Пит, она снова начала паниковать. Пэт обернулась через плечо и заметила Эда Морелли, направляющегося прямо к ним. – Энди, мы побежали, – протараторила она, впихивая нетронутую банку пива обратно в руки Алану. – До пятницы, – она переплела свои пальцы с пальцами Пит, потянула её за собой и, проявив намного больше смелости, чем она от себя ожидала, перепрыгнула через ноги Энди. Энди взвизгнула, а Алан громко рассмеялся, затем и Пит перепрыгнула через колени Энди, и они побежали через всю поляну в поисках Джо и её семьи, оставляя Эда вежливо путаться в паутине Миллеров.

*

Плед, разгорячённые тела маленьких девочек, ночное небо, раскручивающееся спиралью галактик над головой, Джо, прислонившаяся к груди Марка и опустившая ладони на живот, Пит, сидевшая рядом с ней. В небе расцветали фейерверки, оглушительные и яркие залпы управляемого огня, отголоски взрывов, которые в любой другой ситуации несли бы за собой только разрушение. Руби визжала и хлопала в ладоши, пока Зайда, напуганная громкими звуками, суетилась и плакала, уткнувшись лицом в грудь Марка. То как это эхом билось о рёбра Пэт, как гудело в груди, и как всё внутри неё пробирала дрожь, напоминало ей чувство, как когда Пит жадно исследовала её горячую розовую сердцевину. Она прижалась плечом к девушке рядом, желая обнять Пит так, как Марк обнимал Джо, но довольствовалась тем, что позволено. Пит опустила голову на плечо Пэт, её зрачки были огромными и глубокими, а взгляд прикован к небу. Вместо того, чтобы тоже взглянуть наверх, Пэт поняла, что наблюдает за световым шоу через отражение в тёмных глазах Пит, через разноцветные блики на её скулах, золотые, красные, зелёные. Воздух бурлил от быстро испаряющихся возможностей, а некоторые ночные звёзды отрывались от небосклона и падали вокруг них, превращаясь в пепел. Она никогда не видела ничего более прекрасного.

*

Когда фейерверки стихли, она помогала Джо собрать вещи перед тем, как пойти домой. Марк держал Зайду, а Пэт складывала плед, пока Джо убирала в плтёную корзину всё, что осталось от пикника. Руби била своими маленькими кулачками по ногам Пэт и хныкала от злости из-за того, что ей приходится стоять на своих двоих а не сидеть на руках. Пит опустилась на колени рядом с малышкой и мягко попыталась с ней заговорить, чтобы отвлечь, но все предложения взять её на руки вместо Пэт были отвергнуты. Быть объектом детских капризных требований оказалось приятнее, чем Пэт себе представляла до того, как приехала сюда; с каждым днём она открывала для себя новые причины любить упрямство Руби и очарование Зайды. Её отвлекала тяжесть в груди, невольное ощущение, что её сердце переполнено, будто бы удачи и любви было настолько много, что она могла лопнуть в любой момент. Её усталые затуманенные глаза смотрели на Пит, только на Пит. Может, поэтому она не замечала Эда. По крайней мере до тех пор, пока Пит не оттащили в сторону, не отшвырнули, не вцепились в её локоть так, будто она была его собственностью. В темноте, без предупреждения – Пит вскрикнула, резко и коротко, словно проглатывая не вышедший воздух. Это был крик девушки, которая научилась кричать про себя, чтобы не привлекать лишнего внимания. – Где ты была всю ночь? – раздался голос Эда, похожий на помехи. Пэт без раздумий встала между Эдом и детьми. – Снова сбегаешь, как жалкая шлюха? – Эй, не надо… – попытался вмешаться Марк, но на его руках была малышка, и она была в разы ценнее. Эд оттащил Пит дальше, утягивая в темноту, и Пэт не оставалось ничего, кроме как побежать за ними, высвобождаясь из маленьких, но цепких кулачков Руби и оставляя Гоблов позади. Стук сердца в её ушах заглушал фейерверки, боковым зрением она улавливала оранжевые нервные вспышки, а в крови бурлила ярость. Она бежала, поскальзываясь на траве, покрытой росой и пеплом, пытаясь найти испуганную фигурку своей Пит среди огромного множества соседей и тел, собирающих вещи и расходящихся по домам. Если Пит позволила бы себе закричать громче, то Пэт нашла бы её, но, конечно, её слишком хорошо воспитали, как и всех других девочек – не закатывай истерики, что о нас подумают соседи, разбирайся с ним сама, не провоцируй его, не одевайся вызывающе, не болтай лишнего— Она оступилась и упала на колени в мокрую траву. От неожиданности у неё перехватило дыхание, но отсюда она смогла заметить ноги, переплетённые между собой, словно мужчина и женщина обнимались, призрачный колокольчик белой юбки Пит, развевающийся у загорелых икр. Она с трудом поднялась на ноги, цепляясь за грязь ногтями, и увидела их сцепившимися на другом конце полянки, обе руки Пит были выставлены перед ней, а Эд с силой сжимал её запястья в своих пальцах. Они говорили в полголоса, яростно, Эд сыпал обвинениями, а Пит шипела неправда, неправда, нет. Как только Пэт подошла ближе, она смогла заметить, как Пит растворяется, начинает задыхаться, а её слова всё сильнее походят на всхлипы. Она уже видела это в кинотеатре на переднем сиденье машины и в собственной спальне; Пэт была нежна с Пит, успокаивала её, и злые чары рассеивались. Теперь Пэт видела, как Пит запугали и довели до такого болезненного изнеможения, до состояния, когда ей нужны были лекарства, чтобы просто дышать ровно – как Эд использовал желание выжить, исходящее от тела Пит, чтобы доминировать над ней. Пэт добралась до них, и неожиданность её появления сыграла ей на руку; она выхватила запястья Пит, встала перед Эдом и заорала ему прямо в лицо, совершенно не заботясь о том, кто её услышит. – Отвали от неё! Эд отпрянул, испуганно отшатнувшись, и он, – конечно, хотел просто оттолкнуть её, чтобы она не мешалась под ногами, – двинулся на них, его массивная рука взлетела в воздух и со звонким шлепком врезалась Пэт в лицо. Ударом в челюсть, от которого зубы сомкнулись на языке; вызвав яркую вспышку боли там, где его обручальное кольцо впилось в кожу; с силой, от которой она отлетела и упала на одно колено. Кровь стекала по её щеке и накапливалась во рту. Ночной воздух был на вкус как металл и азот, в нём не осталось и намёка на сладковато-солёный аромат Пит. Кровь капала на колени, пачкая тонкую ткань летних брюк, и на этот раз Пэт понадобится больше времени, чтобы встать на ноги. В ухе, по которому ударили, звенело, а в глазу почему-то начинало всё плыть – наверное опухнет, вяло подумала она. Секунды пролетали одна за другой, вот Эд ударяет её, она падает, а вот вдруг маленькая полянка пустеет, всё вокруг стихает и от огненно-призрачного платья Пит не остаётся и следа. Вот кто-то опускается рядом с ней на колени и спрашивает в порядке ли она, а Пэт лишь бормочет что-то про безнадёжно потерянную серёжку, пока она говорит на землю капает ещё больше тёмной, словно патока, крови. Потом соседка уходит, а на её локоть опускается маленькая сильная рука, которая не может принадлежать никому, кроме Джо. Все остальные уже собрались и ушли; она видела только поток удаляющихся спин, милую Джо, держащую её за руку, и Марка, стоявшего чуть поодаль с девочками, на чьи плечи опустилась тяжёлая грозовая туча. И всё это происходило одно за другим, как вздох за вздохом, стук сердца за стуком, мир то ускорялся, то замедлялся, то снова ускорялся, ночь кружилась и кружилась. Джо опустилась рядом с ней на траву, вместо попыток поднять на ноги. – Ты в порядке? – услышала она странный, далёкий, будто доносящийся из-под воды, голос Джо. Но в порядке она или нет – это не главное; Пэт интересовало другое. – Где она? Он её забрал. Где Пит?