In Another Life You Were My Babe

Пит ненавидела больницы. Ни с кем, кто там когда либо оказывался, никогда не случалось ничего хорошего, особенно с ней. Кто-то, наверное, уходил оттуда с радостными новостями и новорождёнными младенцами на руках, но она была здесь не за этим, верно? Нет: она пришла за кровью, красной, словно удача, и чёрной, словно смерть. После Дня Независимости всё было как в тумане. Судьба стучала по её коже всё громче и громче, время ускорялось, мир вращался в несколько раз усерднее, следы заката блестели в небе круглые сутки, а не только перед наступлением темноты. Если честно, она уже давно понимала, что грядёт новый скандал, но думала, что в этот раз всё обойдётся. Что она будет в порядке, пока рядом Пэт. Потом они забрали Пэт. Потом всё пошло под откос. И всё же, Пит была в больнице не из-за этого. Она здесь ради Хилари. Но стоило ей там появиться, она снова нарушила какие-то правила. Она не хотела в это лезть. Влезешь – они и тебя тут оставят. Для людей, заведующих больницами, правила были важны больше, чем что-либо другое. Она начнёт с того, что помнит – с того, что случилось четвёртого июля. Эд был очень зол. Очень зол и очень пьян. Во всём этом хаосе – криках, хватаниях, толчках, Пэт, свернувшейся на траве, предплечьях Пит, всё ещё покрытых синяками от цепких рук Эда, – Пит не сразу смогла понять, что произошло. Но у неё на это было достаточно времени, не так ли? Понадобилось полночи, чтобы он накричался – Пит поджала плечи, словно это помогло бы ей защититься от обвинений, Хилари попыталась встать между ними, но Эд, игнорируя её, нырнул под её руку, чтобы схватить Пит. Пит успела убежать на кухню и подобрать нож для чистки овощей, прежде чем его массивное тело навалилось сзади. Только тогда она начала догадываться, почему на этот раз Эд решил, что она шлюха. Видимо он пошёл её искать, когда они с Пэт убежали с пикника. Он заметил, что задняя дверь приоткрыта, увидел смятые простыни в спальне Пит, и без сомнения, почувствовал таящий в воздухе запах влажного желания. Он пришёл к определённым выводам, которые мог доказать не больше, чем Пит могла опровергнуть. Ситуация была патовой, вот только он был в разы больше и сильнее её и не собирался ничего доказывать. На самом деле, ему просто нужен был кто-то, кому он мог бы причинить боль. Пит размахивала крошечным ножом, а он смеялся над ней, из-за чего желание пырнуть его возрастало в разы. Хилари в очередной раз попыталась их успокоить своим единственным способом: встала между ними. – Положи его, – умоляла она. – Пит, просто положи. Конечно, только одну Пит всегда просили сдаться и отложить оружие. – Я убью его, – совершенно спокойно сказала ей Пит. – Почему я снова должна позволять ему ко мне прикасаться? Почему меня называют шлюхой и обвиняют в таких вещах в моём собственном доме? Хил, послушай. Если он подойдёт, я убью его. Но если он оставит меня в покое, то и я не смогу ему навредить, правда ведь? С типичной для мужчин проницательностью, Эд зацепился за наименее тревожную часть её слов. – Её собственный дом! – прогремел он. – Пусть эта сучка только попробует меня зарезать, и мы мигом отправим её обратно в психушку, где ей самое место. И там будет твой единственный дом, кроме того, где я позволю, поняла? Он подходил всё ближе и ближе, прижимая Хилари спиной к Пит, а Пит – спиной к холодильнику, они втроём напоминали жуткий кричащий слоёный пирог. Пит не была более поехавшей, чем кто либо из них, чем кто либо, чёрт возьми, другой, она была в этом уверена. Посмотрите только, как они себя ведут – и кто тут может говорить, что нормально, а что нет? Пит рассмеялась и замахнулась своим маленьким ножом, чтобы увидеть как красное большое лицо Эда дёрнется в сторону. Если бы он не среагировал достаточно быстро, то мог бы лишиться глаза. Он взревел от ярости и так сильно толкнул Хилари, что Пит ударилась головой о металлическую ручку морозилки у неё за спиной, и у неё перед глазами всё вспыхнуло жестоким красно-оранжевым цветом ядерной бомбы. И тут тишину разрезал леденящий душу крик Хилари, от которого всё замерло. “Ребёнок,” – прокричала она, и Эд отшатнулся, оставив согнувшуюся пополам Хилари на полу, схватившуюся обеими руками за живот и дрожащую от рыданий. Пит попыталась убежать. Но рука Эда в её волосах, кулак, тянущий за пульсирующую рану, оставленную ручкой холодильника, заставили её колени подогнуться. Она отчаянно цеплялась за крепкое запястье, стараясь не отставать и лишний раз не усугублять боль, пока он тащил её в гараж. Это было единственное помещение в доме, которое можно было запереть снаружи, вспомнила она про себя. Затем он швырнул её с трёх небольших ступенек и захлопнул дверь, перекрывая единственный доступ к свету и погрузив всё во мрак. Время в гараже тянулось медленно и чересчур вязко. По началу, она колотила дверь и кричала до тех пор, пока не разодрала в кровь кулаки и горло. Время от времени снаружи доносились взрывы фейерверков. Через дверь она слышала, как Хилари и Эд продолжали кричать друг на друга. Ты не можешь просто взять и запереть её, как животное, – услышала она вскрик Хилари в какой-то момент. Она и есть животное, – прокричал Эд в ответ, заставив Пит крупно вздрогнуть. – Я могу делать с ней всё, что захочу. Пит всегда это знала. Они все знали. Но то, что Эд сказал это вслух, прямо и без стеснения, игнорируя притворную вежливость, которая скрепляла их жизни, словно в стеклянном шаре, много что изменило. Как и то, что Эд затащил её сюда и запер. Теперь, когда в её пустом измученном сердце поселился ужас, всё стало возможным. По сути, если бы они сдали её в больницу и уехали, разницы бы не было, всё равно какой-то важный пункт вежливости – какая-то договорённость, которой они молча придерживались всё это время, – уже был нарушен. Никто уже не мог притворяться, что это ради её же блага, не так ли? Нет – теперь это было очевидно. С самого начала всё дело было в контроле. И если он мог вытворить что-то такое и понять, что ему за это ничего не будет, то что ещё он может сделать у всех на виду теперь, когда уже нет смысла притворяться. Пит сковал ледяной страх. Она изо всех сил держалась за ощущение реальности всего произошедшего. Ей казалось, что в темноте она растворяется. Как только она прекратила пытаться выйти, она сосредоточилась на том, чтобы никто не смог войти. Это заняло пару часов, но к двери в гараж она подтащила ящик с инструментами Эда, зимние шины и всё, что осталось на полках и что она смогла поднять – всё, что можно было придвинуть к двери так, чтобы та не открывалась. В темноте трудно было разглядеть что и где находится, но она сделала всё, что могла, вслепую размахивая одним из гаечных ключей Эда в попытках разбить механизм, который поднимал массивные гаражные ворота. В конце концов сквозь маленькое квадратное окошко пробились первые лучи рассвета и усталость взяла своё. “Эд скоро должен уйти на работу,” – сказала себе Пит. Она легла на старые, потрёпанные непогодой подушки, что обычно лежали на стульях на заднем дворике, и погрузилась беспокойный сон в ожидании, когда Хилари спасёт её. Когда она проснулась, прошло уже немыслимое количество часов. Её кожа ощущалась стянутой и горячей. Голова пульсировала в том месте, где она ударилась о морозилку, а волосы были в чём-то липком и красном, когда она осторожно дотронулась до затылка. Она прижалась пылающим виском к двери и будто бы услышала тихий далёкий протяжный плач, похожий на мычание скота – этот звук у неё ассоциировался с больницей, а не с милым загородным домиком её сестры. Что-то более медленное и тупое, чем паника, начало царапать её грудную клетку изнутри. За окошком высоко в небе палило солнце. Она была в полной уверенности, что Эд на работе. И всё же, её голос задрожал, стоило ей напрячь связки и позвать через дверь: “Хил? Это ты?”. На третий раз она наконец получила ответ: с той стороны в дверь влетел кулак с такой силой, что в раме затрещали доски, прямо туда, куда она прижала ухо. Она со вскриком отскочила от двери, спотыкаясь о собственную баррикаду. – Вы обе, – проревел Эд из-за двери, чей голос звучал ещё пьянее, чем прошлым вечером, – должны захлопнуться. И она осталась беспомощно слушать, как её сестра плачет и стонет часами. Солнце прошло зенит и снова начало клониться к горизонту. В конце концов ей ничего не оставалось делать, кроме как найти ведро в углу гаража чтобы справить нужду. Это было самое бесчеловечное из всего, чем ей приходилось заниматься в жизни. Но облегчения это не дало: желудок всё равно оставался пустым, её живот сжимался от голода и отчаяния. Это ощущение опасности пульсировало в сознании, как неоновая вывеска на дальнем углу улицы: если Эд может вот так её запереть, он сможет сделать с ней что угодно. Наконец, когда время близилось к сумеркам, она услышала хлопок входной двери, а затем звук, с которым обычно заводится машина Эда. Она отбежала к задней стене гаража, охваченная внезапным ужасом от предчувствия, что он сейчас на полной скорости врежется в ворота, чтобы до неё добраться. Но через пару минут услышала, как он выезжает с подъездной дорожки, а потом лишь отдаляющийся шум двигателя, что с каждым мгновением становился всё тише и тише, пока его не перестало быть слышно совсем. Стук был таким слабым, что она сначала подумала, что ей показалось. Затем он повторился. Она отодвинула ящик с инструментами и шины; они были тяжелее, чем она помнила. Наконец она освободила достаточно места, чтобы открыть дверь. За ней показалось бледное лицо её сестры. – Пит, милая, кажется, у меня там кровь, – сказала она тихим странным голосом. Так и было. Сначала не так много, а потом столько, что Пит не знала, что делать, кроме как посадить Хилари во вторую машину, подстелив под неё полотенце, и отвезти сюда. В больницу. Пит вела себя как послушная сестра и не отходила от неё ни на шаг. По правде говоря, она просто не могла пойти домой, не одна, не к Эду. Он не мог навредить ей в больнице, даже с этим ядовито-злобным выражением, появляющемся на его лице каждый раз, когда он приходил. Пит подметила, что медсёстры незаметно старались не оставлять их в палате наедине; она предполагала, что они заметили синяки на её руках, даже не смотря на то, что она уже почти их не чувствовала. Понадобилось почти два дня, чтобы врачи убедились, что Хилари снова в порядке. Для ребёнка они уже ничего сделать не могли.

*

С какой-то туповатой неизбежностью, Пит поняла, что теперь всё будет по-другому. Они обвинят во всём её, она сразу поняла: это начнётся с Эда, который в принципе винит её во всём, а потом и Хилари тоже обвинит её в своём горе, нашёптывая что-то вроде: если бы только она не разозлила Эда… Если бы её тут не было… Её никогда нельзя будет подпускать к детям. И больше никаких машин, одолженных у сестры, чтобы съездить в кино, никаких карточных вечеров, никаких загадочных прогулок с Пэт. Она доказала раз и навсегда, что обычное общение с другими людьми слишком перегружает её нервную систему. И всё же она не могла заставить себя пожалеть о том, что взялась за нож для чистки овощей и полоснула им по насмехающемуся лицу Эда. Не могла сожалеть об этом кроваво-красном моменте настоящей свободы, после которого железный занавес опустился снова. Когда Хилари выписали из больницы, Эд был на работе. И возникла небольшая неразбериха, по поводу того, кому – Пит или Хилари, обеим совершеннолетним взрослым женщинам, – позволено было забрать Хилари домой. – В конце концов, женщины же могут иногда покидать больницы без сопровождения мужчин, – спорила Пит со старшей медсестрой. Хилари безвольно сидела в инвалидном кресле позади неё, не говоря ни слова в поддержку их самостоятельности. – Такое ведь может случиться. Некоторые женщины даже не знакомы с мужчинами. Медсестра удивлённо вскинула бровь. – Неплохая уловка, если это была она, – пробормотала она. – Но судя по документам, эта женщина знакома с мужчиной, не говоря уже о её состоянии, – её взгляд скользнул по бледным синякам на запястьях Пит. – И, может быть, о вашем тоже. С мужьями всё не просто. Может брат? Отец? Нам нужен член семьи, который мог бы забрать её. Это юридический вопрос. – Я её сестра. Старшая сестра. Насколько я помню, необязательно быть мужчиной, чтобы быть членом чьей-то семьи, – настаивала Пит. – Разве в документах не написано, что это я её привела? Мы два дня прожили в этой палате вместе. Просто дайте мне забрать её домой. Она и так уже натерпелась, а теперь ей надо ждать, пока её муж вернётся с работы, чтобы спокойно принять душ и лечь в собственную постель. Не очень приятно получается, вам так не кажется? На лице медсестры дрогнула улыбка. – Вы хороший адвокат, – сказала она, протягивая Пит ручку. – И вы хорошо о ней заботились все эти два дня. Продолжайте в том же духе, когда будете дома, хорошо? Я жду обещания. – Даю слово, – пообещала Пит. В документах о выписке сестры она подписалась как Пит, а не как Паула, в надежде, что это облегчит медсестре жизнь, а затем взяла ручки складного инвалидного кресла и вывезла Хилари из родильного отделения. Санитар подождал на улице, пока она подгонит машину, и помог Хилари сесть. По дороге до дома она старалась разговорить Хилари, напоминая про инструкции врачей по поводу её реабилитации вне больницы: много отдыхать, пить побольше воды, избегать физических нагрузок и воздержаться от любых половых контактов в течение нескольких дней, хотя последнюю часть Пит пропустила. Её сестра, казалось, была так же охвачена ужасом, как и она сама. Её укачало, и чем ближе они подъезжали к дому, тем бледнее она становилась. – Иди к себе в комнату, – наконец сказала ей Хилари, когда Пит помогла ей подняться по подъездной дорожке. Она не смогла заставить себя припарковаться в гараже. – И лучше не выходи. – Я сказала медсестре, что позабочусь о тебе, – неуверенно возразила Пит. Запереться в комнате – самый лучший для неё вариант в нынешней ситуации, и она, и Хилари это прекрасно понимали. – Пит, – произнесла Хилари и остановилась на тротуаре, поморщившись. Её рука потянулась к животу, но сразу же опустилась обратно – Будет лучше, если… когда он придёт домой… вряд ли он захочет тебя видеть. Если ему покажется, что тебя уже достаточно наказали, то может быть… – и она замолкла, ни одна из них не была готова услышать эту мысль. – Ты могла бы уйти от него, – вдруг сказала Пит, шокирующие слова прошлись холодом по её коже под жарким июльским солнцем и выглядели неправильно и чуждо на фоне зелёной травы, теней под деревьями и стрекочущих цикад. – Я помогу. Только мы с тобой, вместе мы сможем заработать денег на собственное жильё. Я уверена, что сможем. Ты не обязана терпеть это, Хил. Хилари стояла чуть в стороне, покачиваясь, словно тонкая ветка молодого дерева на ветру, обхватив себя рукой за талию и с обвинением в глазах сдвинув брови. Солнце заняло самую высокую точку на небе и палило нещадно, и лицо её сестры казалось бледнее, чем когда либо. Хилари была бы довольна, – подумала Пит, а затем вздрогнула. Хилари потеряла четверть всей своей крови. Как метафора о цене стремления к бледности, эта была слишком прямолинейной. Но затем Хилари тихо ответила ей, подрагивающим от боли голосом. – Я люблю его, – и Пит подумала, что, похоже, её сестра действительно была готова истечь кровью, просто чтобы ухватиться за такое представление о жизни, за шанс притвориться той, кем она, по её мнению, должна быть. Пит не понимала этого. Она хотела жить, и если бы ей пришлось за что-то умереть, то это был бы шанс быть самой собой, не прячась. – Ты его любишь? – слова обжигали губы Пит. – Хилари, он вламывался ко мне в комнату по ночам. И зачем она это сказала? Что за безумие на неё нашло? Последние пару дней, когда она спала, сидя у кровати своей младшей сестры и таскала ей мороженое и кексы из буфета, ей казалось, что они снова дети. Что они снова устраивают ночёвки, сидя перед радио в гостиной родителей и слушая любимые передачи; снова копят карманные деньги, чтобы накупить леденцов и шоколадных батончиков в буфете ближайшего кинотеатра и испортить себе аппетит перед ужином; что она снова заботиться о Хилари, пока та болеет, прикладывает к её лбу прохладную влажную салфетку, пропускает школу, чтобы мама могла работать, и смотрит на её спящее разгорячённое лицо и думает: – маленькая сестрёнка, ты вся-вся моя. С тех пор Пит провела с ней больше всего времени, разве нет? И как же глупо это ощущалось, что даже сейчас, когда всё обернулось катастрофой, им было так легко снова сблизиться. Теперь их непростая жизнь, которую они делили пополам, начинала рушиться. Хилари отпрянула, и Пит всё поняла. Она расстроилась не из-за того, кем оказался её муж, а из-за того, что Пит об этом упомянула. – Ну а для чего нужны замки? – резко произнесла она, аккуратно перекладывая вину на того, на кого нужно, чтобы продолжать жить спокойно. – Тот врач говорил, что ты нимфоманка, Пит. И я всё равно позволила тебе жить у меня. Я защищала тебя, сколько могла. И вот, как услышала Пит, так пришёл конец. Конечно, она не думала, что будет жить у Хилари вечно, да и не хотела бы. Но возвращаться в больницу она не собиралась. Выгонит ли её Эд, чтобы избавиться от неё? Выгонит ли её Хилари? Пит нужен был свой собственный план. Она затаится, насколько сможет, пока всё не уляжется. Потом возьмёт столько денег, сколько найдёт в этом доме и убежит. Она исчезнет при первой же возможности.

*

Хилари не очень хорошо себя чувствовала, и не могла вести занятия по Библии, хотя в этот раз была её очередь. Но когда Эд вернулся с работы, он сразу же рявкнул: – Тут беспорядок. Другие дамы вот-вот придут, Хилари, нельзя чтобы они увидели всё в таком виде. Хилари лежала у себя в кровати, как и должна была по инструкциям врачей. Пит заперлась в своей комнате, подставив стул под ручку, и делала вид, что её не существует. Она ждала, что вместе с Эдом придёт и гнев – скрип откручивающихся петель, грохот кулаков, обрушивающихся на дубовые доски, его пальцы, снова вцепившиеся в её волосы, чтобы вышвырнуть её на землю и оставить царапать колени об грунт и острые камни в ожидании, когда её подберёт какой-нибудь фургон для перевозки душевнобольных. Она не представляла, что всё пройдёт так спокойно. Всё привычное испарилось, теперь уже навсегда. Она прикусила губу, чтобы не подать голос. Хилари не могла встать и приготовить закуски или напитки, ей нельзя было переставлять стулья в гостиной. Занятия по Библии нужно было отменить, или всю женскую работу придётся выполнять Пит. Но она не должна была подавать признаков жизни. Она не хотела провоцировать его на насилие, напоминая о своём присутствии. В дверь постучали костяшками пальцев, и Пит чуть не вскрикнула. – Паула? Не могла бы ты надеть что-нибудь поприличнее для занятий по Библии? Твоей сестре нужна помощь в исполнении основных обязанностей моей жены. В его голосе не было яда. Это могла бы быть ловушка, уловка, чтобы она открыла дверь; или она могла бы снова всё испортить, отказавшись от выполнения разумной просьбы. Она проглотила подступающий к горлу ком тревоги и крикнула в ответ: – Да, хорошо, спущусь через минуту. Она чувствовала себя марионеткой с тонкими лесками, впивающимися в её запястья и лодыжки. Мир казался ещё менее реальным, чем обычно. Она помнила, что не принимала никаких лекарств несколько недель, но было ощущение, будто бы она делала это сегодня утром. Она нацепила синее платье и вышла на кухню. Единственным признаком присутствия Эда были звуки работающего телевизора. Пит открыла холодильник и заглянула внутрь. Сколько бы времени не прошло с той ночи, проведённой в гараже – даже сейчас, Пит изо всех сил старалась не смотреть на дверь, ведущую туда, ужас сразу охватывал её своими многочисленными волосатыми лапками, словно у паука, – Хилари провела последние несколько дней в больнице. Естественно Эд не ходил за продуктами. Она накрывала на стол с дрожащими руками: пол головки мелко нарезанного сыра, чтобы казалось, что его больше, чёрствые крекеры, блюдце с коктейльными оливками, ломтики сморщенной моркови, с которых она срезала склизкие обветрившиеся части, пиалка салатного соуса, целая банка анчоусов, выложенных в ряд, словно тела солдатов, ожидающие погребения. Мрачновато, но это всё, что нашлось в кладовой, и что можно было приготовить за десять минут. Она налила кувшин холодного чая и принялась расставлять стулья. Когда раздался первый стук во входную дверь, Эд прокричал с другого конца дома: “Хилари, открой.” Пит машинально двинулась к двери, но, к её ужасу, на пороге появилась её сестра – слабая и бледная, с грязными волосами и в розовом клубнично-кремовом платье с пышной шифоновой юбкой. На фоне бесцветной жирной кожи яркая ткань делала Хилари похожей на труп, но Пит понимала, почему она выбрала именно это платье: пышная юбка полностью скрывала очертания её живота, стирая саму мысль о беременности из её сознания, и из сознания всех остальных. Хилари отперла дверь. Дверной звонок не замолкал ни на секунду, впуская самых разных набожных женщин Хиллхейвена, и хотя их носы сморщивались при виде блюд, это никого не не останавливало набирать целые коктейльные салфетки закусок или разливать по стаканам чай. Ощущение реальности всего происходящего утекало от Пит всё дальше. Оставались только иллюзии. Никто даже не собирался спрашивать о явных проблемах со здоровьем Хилари, или о том, где они были последние несколько дней, или о сцене на пикнике, или о синяках на руках Пит, или о том, почему Эда не было на работе. Раньше беспокойные соседи постоянно звонили Хилари, просто чтобы рассказать, что Пит курит, или что её юбка слишком короткая. Внезапно этим назойливым сплетникам оказалось нечего сказать, и они ничем не могли помочь. Дамы уже рассаживались по стульям в преддверии едких сплетен, положив по Библии себе на колени, как символ добродетели, когда в дверь последний раз позвонили. Хилари оперлась на спинку стула, чтобы встать, но Пит оказалась быстрее. – Пожалуйста, Хил, начинай занятие, – сдержанно и отстранённо сказала она. Всё это казалось таким хрупким, что уже начинало сыпаться в её руках. Она сделает хотя бы это, чтобы защитить сестру. Хотя бы это она сможет сделать. Пит открыла дверь и увидела того, кого ожидала увидеть меньше всего. – Мередит? – произнесла она, будто бы девушка на пороге была галлюцинацией. В строгом платье и ярко-красным ободком в волосах, несомненно, это была Мередит Аллен, “племянница” Андреа Миллер. Её никогда раньше не было на занятиях по Библии. Мередит подняла блюдо с дрожащей желатиновой массой. – Это перевёрнутое желе с ананасами, – гордо сказала она. Пит разглядела ананасовые кольца и вишню в молочно-красном желе. Это было похоже на разглядывание человеческих внутренностей, ужасный кровавый кусок. – Надеюсь, я не слишком опоздала? Пит распахнула дверь шире и машинально отошла в сторону. Когда Мередит проходила мимо, она краешком губ шепнула ей на ухо: – Напиши письмо, я передам его Пэт. Что-то расцвело внутри Пит в этот момент. Яркий всплеск цветов, бурлящий, как кровь, и сверкающий, как опал. Всего на мгновение, она вновь почувствовала себя настоящей: будто её жизнь была чем-то, до чего можно было дотянуться, за что можно было ухватиться, будто, если она будет достаточно крепко держаться, она сможет выплыть из этого цепкого серого моря обратно на берег. Сдавленный звук невольно вырвался из её груди, и её щеки мимолётно коснулись аккуратные пальцы Мередит. – Всё в порядке, – сказала Мередит, её голос звучал так мягко, что просто не мог быть иллюзией. – Всё будет хорошо.

*

Свою первую записку Пит писала дрожащими руками. Печатные буквы получались грубоватыми, совсем не похожими на аккуратный курсив, которому её учили в школе. Она так много хотела сказать Пэт, но на самом деле только одно было по-настоящему важным. Она нацарапала это на одном из пустых форзацев Библии, которую у кого-то одолжила. Затем вырвала, свернула в тоненькую трубочку, похожую на сигарету и незаметно сунула Мередит во время перерыва от обсуждения Книги Царств. – Увидимся на занятиях по Библии через неделю! – весело крикнула Мередит на прощание. Пит хотелось схватить её за рукав, сунуть руку ей в сумочку, что угодно, чтобы не потеряться и поддержать связь с реальным миром, если её вдруг не спасут. Но у неё впереди была целая неделя, чтобы написать Пэт нормальное письмо, и она хорошо себя вела на занятиях по Библии; оставалось только надеяться, что на следующей неделе ей тоже разрешат прийти. Масштаб её надежд резко сократился, возможности утекали из этого мира, как из матки её сестры; но этого было достаточно. Должно было быть. Я тебя люблю, было написано в той записке.